Страниц: [1]   Вниз
  Печать  
Автор Тема: Аркадий Трофимович Драгомощенко. 3 февраля  (Прочитано 1827 раз)
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
Тимофей Перевезенцев
Модератор форума
Завсегдатай форума
***
Offline Offline

Пол: Мужской
Сообщений критики: 0
Стихотворений: 5
Всего сообщений: 469


Человек из Кемерово...


« Тема: Февраль 03, 2011, 18:41:54 »

 Существует редкий и опасный род литературы, располагающейся на самой границе того, что принято этим именем называть. Это литература, одержимая своим собственным исчезновением. В отличие от ставшей к концу века расхожей игровой версии, потрафляющей более или менее образованному читателю, она взыскует не столько способности к изощренной комбинаторике ассоциативного мышления с его опорой на устоявшиеся культурные смыслы, сколько беспамятства, угрожающего эти смыслы обрушить. Беспамятства как внезапного – подобного кратчайшей вспышке или уколу соломинки в темя – расставания с привычными формами знания. И письма
Аркадий Трофимович Драгомощенко — поэт, прозаик, переводчик.
Родился в Потсдаме. Жил в Виннице, учился на филологическом факультете Винницкого пединститута, затем на театроведческом факультете Ленинградского института театра, музыки и кинематографии. Заведовал литературной частью в театрах Смоленска и Ленинграда, работал редактором, журнальным обозревателем.



в и з и т н а я   к а р т о ч к а

Разные бывают landscapes, разные визы,
Телефонные звонки, коса флюгера –
Волос плетение, и все сзади. Либо лезвие.
А у тебя все впереди и между.
Не давай мне денег, а если
Любишь – принеси полотенце
В пробитый душ, склянку не-яду,
И не беспокойся, не тревожь понапрасну
Ни меня, ни соседей –
Не видать тебе следов пурпурных
На санитарных откосах фаянса
На сахарных склонах храма.
А если бессмертен я,
То и твое приближение меркнет
На зеркале бритвы, взошедшей в тумане
Дыхания. Не бритва вовсе,
А просто вода полыньи под ногами.


Поэзия Драгомощенко близка метареализму своим стремлением увидеть мир как вязь сложных, неочевидных закономерностей и взаимосвязей. Как и Алексей Парщиков (или Илья Кутик), которые, однако, не связаны с эстетикой свободного стиха, Драгомощенко тяготеет к барочному, пространному, отстраненному, эпическому видению и (у него) методу изложения: длинные витиеватые тексты, длинные сложно-сочиненно-подчиненные предложения с очень разветвленным синтаксисом, длинные строки тонко инструментованного верлибра.

* * *
Как ты думаешь, – говорит, – разобью локтем окно,
станет теплее?
Пусть так, – говорит, – скажу, что всё забыл. Там,
где народа много. Взамен? Скрежет мотылька
парчовый?
Плавник мела в кембрийской тяге?
Если каждое действие бездонно вполне,
почему же столь ясен песок в теченьи, и так же
отчётливо над линией крыш изменение небосвода?
Изводя из предутреннего бормотания
призрак совершенного алфавита (когда в стремлении
найти, – возможно, – другую мысль о земле, стебле),
Джехути – обоюдоострым маятником
между двумя гемисферами, как размышление о том,
чему не найти направления. Но он сам и есть
одно направление, как на холстах Аракавы,
в дожде перистом стрел. Как если бы говорили
о борозде, лакане, гвоздях, внутренностях, etc.
Кто их считал? Но, сколько бы птичьих ни опустить
в проточное пламя, ничто не отразится
в слове "слово", ничто не всплывёт
в исключённой стремнине. А что должно, собственно?
И что нужно, чтобы "back into the desert"?
В девятую местность... А истина? В каких картинках?
Где больше народа.
Шёлк пропуская сквозь горло предгорий
и перекусывая, когда надо, а не где хочется.
Не отвечай. Поздно. Уже.
Поскольку внести безвидную точку желая
в сходство целей – ты уже вписан заново
в ряд вопросов любым мало-мальски
артикулированным подозрением.

Драгомощенко открыл для русской поэзии конца XX в. целый пласт именно самой современной американской поэзии (так называемую, Школу Языка — Language School). Так Мерджори Перлофф (Marjorie Perloff) пишет: «Для Драгомощенко язык не является уже всегда усвоенным и присвоенным, предопределенным и предпосланным… Напротив, Драгомощенко настаивает на том, что „язык не может быть присвоен, поскольку он несвершаем“ и, вызывая в памяти слова Рембо „Je suis un autre“, добавляет афористическое: „поэзия — это всегда иное“». В этой связи необходимо заметить и то, что поэзия метареализма, то есть в ее понимании именно как сугубо российской школы поэзии, вызывала и до сих пор вызывает, из всех остальных тенденций или направлений в современной русской поэзии, наибольшее внимание в литературных кругах США, начиная с конца 1980-х и по настоящее время.

Ночь и день

Разве кто знал, что между ночью и днём нет ничего?
Там, где несоизмеримо высокие ненужные тополя
и где слишком пирамидальной пыли — так раскалённо-легка
на почти дорогах.
На едва поворотах шляха под небом. Тем,
под которым в 5 утра аметистов голубь
гончарной скважиной птицы. Отсутствием чего бы то ни было.
Где роса по колено эребу. И поток воздуха вверх действителен,
и отец тогда говорил, хорошо, идём, и пусть тебя не смущают
ни взгляды соседей, ни то, что увидишь. Мы видели многое,
он всё это знал, я же знал, что вернусь к этому позже —
страх, косноязычие, а далее описание.
Никто зеркально не знает, с чего начинает себя почти ничего.
Поскольку нет нужды даже в том, чтобы думать как “о себе”.
И затем: чтобы видели, что как “о себе” никто за не видел:
затем различие весны, — тёмная радуга вены,
тогда после парения, когда только с тобой. Между ночью и днём
обернись к почти тополям, излучине
сухой ресницы. Не медли в мелу едва утешения, пополам,
почти созвучьем, потому что поворот головы не стоит того,
что — между ночью и днём. Но мы и есть то,
что ничего не значит. Но чем были, и в чём, как
в свистящих подкрыльях пыли, пропадаем наискось.


Драгомощенко любит образ бегущих облаков, или сновидений, или струящейся воды. В принципе их нельзя остановить и нельзя прочитать. На воображаемых листах здесь встречаются несколько текстов, или, вернее даже, несколько слоев письма. При этом различие между слоями как правило задается временем. Один слой относится к прошлому, он есть письмена памяти, другой слой – слой ощущений, выносимых на поверхность восприятием. Поэтому каждый такой палимпсест заключает в себе одновременное движение нескольких временных потоков. ... Волокно текста складывается из наложения эха на бегущий поток, то есть из взаимоналожения звучащего сейчас голоса и его отголоска, возвращающегося назад из прошлого к своему же истоку. Это наложение памяти и беспамятства бестелесно, оно подобно касанию, в котором "стирается" тело, касанию, в котором слои одновременно накладываются друг на друга и размыкаются. Для Драгомощенко особенно важна эта амбивалентность – открытия и закрытия одновременно.

На 3 февраля

Это как ходить по полу босиком
Или как видеть ночью пожар, и чтобы
Бабушка сказала, что “не смотри”.
У тебя в жизни будет много всего,
У меня есть в жизни — жизнь.
Сигареты, два английских слова.
Я прожил жизнь, как бог


Материал:
1.   Александр Скидан  статья "Слепое пятно"
2.   Михаил Ямпольский. статья "Поэтика касания"
3.   http://www.vavilon.ru

« Последнее редактирование: Февраль 03, 2011, 19:00:24 от Тимофей Перевезенцев » Записан
Страниц: [1]   Вверх
  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by SMF | SMF © 2006-2008, Simple Machines LLC