Страниц: [1]   Вниз
  Печать  
Автор Тема: Роберт Сервис. 16 января  (Прочитано 2159 раз)
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
Тимофей Перевезенцев
Модератор форума
Завсегдатай форума
***
Offline Offline

Пол: Мужской
Сообщений критики: 0
Стихотворений: 5
Всего сообщений: 469


Человек из Кемерово...


« Тема: Январь 16, 2011, 08:17:44 »

Привет. Север Канады во времена Золотой лихорадки. Времена суровых романтиков и обезбашенных людей. Сегодняшний поэт, уникальный человек, один из составляющих тех времен.
Роберт Сервис – один из наиболее читаемых поэтов ХХ века на английском языке.
Шотландский эмигрант с пятнадцатью долларами в кармане, Роберт поехал на Юкон, привлеченный рассказами о несметных золотых россыпях Клондайка. Бродяжничал, занимался поденной работой, был банковским служащим. Поэзию Сервис любил всегда, пробовал писать сам. Первую свою балладу, принесшую известность, он сочинил ночью в банке, на своем рабочем месте, где его посетила муза. Пробудившийся ото сна охранник банка увидел как некто возится в кассе и открыл стрельбу. На счастье Сервиса пули его не задели.



МОЯ МАДОННА

Я позвал проститутку с улицы
Бесстыдна, но как хороша!
И я срисовал ее полупортрет
В четыре карандаша.

И я стер с нее похоть и стер разврат,
И дал ей дитя на грудь.
Я так хотел все плохое в ней
К хорошему повернуть.

И она ушла, и пришел знаток,
Постоял, покрутил ус.
И я услышал, как он сказал:
«Мария и Иисус».

И я приделал ей сверху нимб
И продал в ближайший храм.
И свет горит на ее челе
Таинственный по утрам.


Первое стихотворение оказалось коммерческим успехом. Сборник начинающего поэта разошелся невиданным даже по нынешним меркам тиражом в два миллиона экземпляров.
Роберт Сервис прославил в своих стихах канадский Cевер, опоэтизировал мир золотоискателей и авантюристов. Его персонажи – “крутые парни”. Сам поэт говорил, что “единственное общество, которое я признаю, это неотесанная и крутая компания, и чем круче, тем лучше. С нею вы опускаетесь на скальный грунт и встречаете человечных людей”.

ЧЕЛОВЕК ДЛЯ ДРУГОЙ ПОРЫ

Есть порода людей, которым никак
Не сидится в своем дому.
И они уходят туда-куда
И часто по одному.
Они разбиваютсердца родных
И в море идут на дно.
В их жилах бурлит цыганская кровь
И покоя им не дано.

Если б они пошли по прямой, -
Покой бы им и почет.
Но они устают от прямых путей –
Им нужно что-то еще.
«Если б я мог найти колею,
Я бы верен был колее…».
Но каждый новый их шаг по земле -
Это новый клубок проблем.

И уже забыто, как он бежал,
Как рвал не жалея сил.
Выигрывает не тот, кто устал,
А тот, кто не мельтишил.
И юность его утекла в песок,
И сила его ушла.
И пристальный взгляд понимает, что
Надежда его мертва.

Да, он проиграл, упустил свой шанс,
Он не заслужил наград.
Жизнь подшутила над ним, и он
Вашему смеху рад.
Он – неудачник. Таких – легион.
Он выброшен из игры.
Он – камень с горы. У него в крови,
Что он для другой поры.


Сервис зарабатывал на жизнь поэзией и журналистикой. Его с удовольствием читали короли и нищие, солдаты и фермеры. Поэтические строки канадского поэта звучали на фронтах Первой и Второй мировых войн, а в недавнем прошлом даже были рекомендованы благодаря присущим им честности и гуманизму в качестве средства психотерапии ветеранам Вьетнамской войны. Американский авиатор Чарльз Линберг в свой рекордный перелет через Атлантический океан взял (при ограниченном до минимума багаже) томик стихов Р. Сервиса.

ИЗВИНЕНИЯ РИФМОПЛЕТА

Увы, рифмоплёт я - не боле,
Невежда в искусстве - о да...
Но знаю Брет Гарта! Я в школе
Его полюбил навсегда.

Я рот перед Райли разину,
Пред Хэем я шляпу сниму.
Они мне подходят по чину,
Кто выше - те мне ни к чему.

Скучаю я, классики, с вами,
Гляжу на обложки с тоской;
Но родич мой Бернс - пред глазами;
И Киплинг, мой друг, - под рукой.

Им следовать всюду - лишь в этом
Цель жизни моей и мечта...
Но звать рифмоплета поэтом -
Напраслина и клевета!

Рифмач я! - и прежде, и ныне,
Баллад грубоватых певец,
Я в Матушке вижу Гусыне
Единственный свой образец.

Но я верю, что скажет могильщик,
Услыхав, как клиента зовут:
"Парень славный, смотрю:
Им написан 'Мак-Грю'" -
Вот и будет мне праведный суд.


В России интерес к творчеству Сервиса пришелся на 30-e годы. Баллады, в центре которых были драматические истории людей отважных, борющихся за свое место в жизни, привлекали переводчиков. Вспомним, что в это же время в советской литературе развивался балладный жанр – переводы из Р. Киплинга, сделанные К. Симоновым, баллады Р. Бернса и Л. Стивенсона в переводах С. Маршака стали важной вехой в развитии советской героической поэтической традиции. Роберт Сервис однако по-русски не заговорил. После того как он опубликовал “Балладу о могиле Ленина”, произведение, где критика истового поклонения мумии вождя, культа личности и откровения пьяного бывшего агента ГПУ представляли взрывоопасную антисоветскую смесь, “искусствоведы в штатском” поэзию Сервиса в СССР запретили.
Сам Сервис, оглядываясь на прожитую жизнь, сказал так:
“Я знаю, Дьявол ухмыляется
Морям чернил, пролитых мною.
Прости, Господь, мне грешное писательство.
Других грехов я за собой не помню”.

А, ну и вот, знаменитая баллада:

БАЛЛАДА О ГРОБНИЦЕ ЛЕНИНА

Это слышал я в баре у Кэйси:
Савецкаво парня  рассказ,
Что свалил с Лубянки для горькой пьянки,
И сумел добраться до нас,
От кровавой звезды уволок во льды
Шрам да выбитый глаз.

Ленин спит в саркофаге, реют красные флаги, и трудяги, к плечу плечом,
Словно крысы, входя – ищут нюхом вождя, прощаются с Ильичом.
Смотрят пристально, чтоб бородку и лоб в сердце запечатлеть:
Вобрать до конца в себя мертвеца, который не должен истлеть.
Серые стены Кремля темны, но мавзолей – багров,
И шепчет пришлец из дальней страны: «Он не умер, он жив-здоров».
Для паломников он мерило, закон, и символ, и знак и табу:
Нужно тише идти: здесь спит во плоти их бог в хрустальном гробу.
Доктора в него накачали смолу – для покоя людских сердец,
Ибо если бог обратится в золу, то и святости всей – конец.
Но я, тавариш, нынче поддал, и открою тебе секрет,
Я своими глазами это видал – других свидетелей нет.

Я верно служил Савецкай стране – чекистом и палачом,
Потому в живых оставаться мне все одно не дадут нипочем;
Тех, кто видел такое – не оставят в покое, будь сто раз себе на уме,
За это дело только расстрела я дожидался в тюрьме.
Но сумел сбежать, а в себе держать больше тайну я не могу,
Бородой Ильича поклянусь сгоряча, разрази меня гром, коль солгу.
На Красную площадь меня занесло – поглядеть на честной народ,
На всякое Марксово кубло, что к Мавзолею прёт:
Толпится там москаль, грузин, туркмен, татарин-волгарь,
Башкир и калмык, латыш и финн, каракалпак и лопарь,
Еврей, монгол, киргиз, казах; собравшись из дальних мест,
Толпа стоит со слезами в глазах, этакий ленинский съезд.
Сколько лет прошло, а их божество закопать еще не пора,
Они – будто плакальщики того, кто умер только вчера.
Я видел их, бредущих в тоске – кротко шепча слова.
У меня, понятно, плясала в башке – водка, стакан или два.
Шла, как всегда, людская чреда, обыденная вполне,
Но с трудом в этот миг удержал я крик, ибо призрак явился мне.
Да, меня отыскал этот волчий оскал: таков был только один,
Никто иной, как зарезанный мной князь Борис Мазарин.

Ты не думай так, что мне б не в кабак лучше пойти, а к врачу,
У алкаша тоже есть душа, я спиртом ее лечу.
Без выпивки мне забыть не дано служение делу зла,
За мной бегущие, как в кино, лица людей и тела.
Но страшнее всех этот черный грех, позабыть я пытаюсь зря,
То, как был убит Борис Мазарин, верный слуга царя.

Его, дворянина, мы взяли врасплох: нам повезло однова.
И мать, и сына, и дочек всех трех прикончили мы сперва;
Мы пытали его, твердя – «Говори!», а он молчал: ишь, каков!
Тогда мы распяли его на двери остриями грязных штыков.
Но он с презрением бросил нам: «Чертово шакальё!
Сто к одному вас я возьму, сгину за дело своё!»
И я задрожал, и ему кинжал в глотку воткнул до конца,
Чтоб затем, в тюрьме, утопить в дерьме готового мертвеца;
Конец казаку, да и всей родне, и они б воскресли навряд…
Только князь шагает прямо ко мне, и местью глаза горят.
(Может, это бред, может, пьяный вздор моей головы дурной?)
Так я увидал мерцающий взор человека, убитого мной.
И в огне его глаз я прочел приказ, он короток был и прям:
Безвольный, тупой, я слился с толпой, скорбно ползущей к дверям.
Не знаю, реален он был иль мним, но строго за ним в аккурат –
Все шел я за ним, все шел за ним, и скоро вошел в зиккурат.

Там свет всегда холоднее льда, и дует вечный сквозняк.
Спотыкаясь, в поту, как в пустоту я сделал по лестнице шаг.
Я кричал бы, да горло сухостью сперло и, его не найдя руки,
Подумал – нет, уж какой там вред способны творить мертвяки!
Увы, надеждам моим вопреки, он сам нащупал меня
Плечо мое зажала в тиски костлявая пятерня.
Не казак удалой, а череп гнилой, проломлен высокий лоб…
Вот и зал, где Ленин лежал, нетленен, всунут в хрустальный гроб.

Ступив за порог я все так же не мог ни вырваться, ни упасть:
Будто клешня вцепилась в меня его ледяная пясть.
Вспоминать не хочу, как к Ильичу мы подошли наконец,
Жестом недобрым к собственным ребрам вдруг потянулся мертвец,
Затрещала рубашка, кости хрустнули тяжко, а потом единым рывком,
Из груди, смеясь, выхватил князь сердца кровавый ком…
Кабы просто ком бы!.. Как выглядят бомбы – я узнал на своем веку.
А он хохотнул, и БОМБУ метнул… прямо в ленинскую башку.
За вспышкой слепящего огня раздался бешеный рев,
И мир обрушился на меня, он стал кровав и багров.
Потом – и вовсе исчез во тьме; я очнулся, едва живой,
Не то в больнице, не то в тюрьме свет мерцал над моей головой;
А рядом призрачная орда ворочалась тяжело,
Из всей толпы в мавзолее тогда одному лишь мне повезло.
Твердили, что все это было во сне – а сны, понятно, не в счет, –
Но по их глазам было ясно мне, что я назначен в расход.

С Лубянки в итоге я сделал ноги, да не о том рассказ,
Не прими за брехню, но я объясню, как дела обстоят сейчас.
Гепеу закон охраняет свой, ему никогда не спех;
Мавзолей на ремонте, так не впервой: он снова открыт для всех,
Там Ленин лежит на все времена – как символ, знак и табу,
И плетутся вшивые племена, благодаря судьбу:
Раз Ленин нетленен – то мир неизменен, протухнет – падет Совдеп,
А не сгнил он покуда, охрана не худо зарабатывает на хлеб.
Но к стеклянному гробу подойти ты попробуй, при этом надо учесть:
Нетленная рожа на воск похожа, но это же воск и есть!
Расскажут тебе про искусство врача, про чудотворный бальзам,
Но там – лишь чучело Ильича, уж поверь ты моим глазам.
Бомба брошена в гроб прямо в лысый лоб, это я увидеть успел.
Все гремит надо мной гул волны взрывной, – а Ленин, выходит, цел?
Я кричу, и пусть дрожит мавзолей: кто придумал такую дрянь?
Не веришь – времени не пожалей, пойди туда, да и глянь.
Ты решил – смутьян безумен и пьян… Нет, я не полезу в раж,
Рубану сплеча: там нет Ильича, там лежит восковой МУЛЯЖ.

Это слышал я в баре у Кэйси:
Савецкаво парня  рассказ,
Это был пролетарий с развороченной харей
Представитель народных масс:
Ну, а если поймешь, где тут правда, где ложь –
Стало быть, в добрый час.


Перевод Евгения Витковского

Материал:
По страницам канадской поэзии. Марк Виницкий. РОБЕРТ СЕРВИС - “CЧАСТЛИВЫЙ БРОДЯГА С ЮКОНА”
« Последнее редактирование: Январь 16, 2011, 18:54:48 от Тимофей Перевезенцев » Записан
Страниц: [1]   Вверх
  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by SMF | SMF © 2006-2008, Simple Machines LLC