Страниц: [1]   Вниз
  Печать  
Автор Тема: 28 ноября Александру Блоку - 130 лет  (Прочитано 2901 раз) 2 благодарят за тему Мои читатели
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
Alisa
Гость
« Ответ #4 Тема: Декабрь 01, 2010, 01:43:29 »

И тебе спасибо, Тимофей. У меня тоже есть Блоковское заветное. Как талисман.

* * *

Есть минуты, когда не тревожит
Роковая нас жизни гроза.
Кто-то на' плечи руки положит,
Кто-то ясно заглянет в глаза...

И мгновенно житейское канет,
Словно в темную пропасть без дна...
И над пропастью медленно встанет
Семицветной дугой тишина...

И напев заглушенный и юный
В затаенной затронет тиши
Усыпленные жизнию струны
Напряженной, как арфа, души.

Записан
Тимофей Перевезенцев
Модератор форума
Завсегдатай форума
***
Offline Offline

Пол: Мужской
Сообщений критики: 0
Стихотворений: 5
Всего сообщений: 469


Человек из Кемерово...


« Ответ #3 Тема: Декабрь 01, 2010, 00:51:18 »

Спасибо, Алисочка.  Kiss
Бывает такое, когда нужно подождать или куда-то просто долго идешь, начинаю про себя  читать стихи, что бы как то скоротать время. Т.е. это такие стихи, которые прочитав раз, остаются в душе уже навсегда.  Smiley Из Блока в моей маленькой-мысленной-библиотеке, уже лет 12, наверное:

Да, я знаю всегда - есть чужая страна,
Есть душа в той далекой стране,
И грустна, и, как я, одинока она,
И сгорает, и рвется ко мне.

Даже кажется мне, что к далекой руке
Я прильнул поцелуем святым,
Что рукой провожу в неисходной тоске
По ее волосам золотым...
Записан

Alisa
Гость
« Ответ #2 Тема: Декабрь 01, 2010, 00:43:40 »


Стихи Александра Блока



   
31 ДЕКАБРЯ 1900 ГОДА

И ты, мой юный, мой печальный,
        Уходишь прочь!
Привет тебе, привет прощальный
        Шлю в эту ночь.
А я всё тот же гость усталый
        Земли чужой.
Бреду, как путник запоздалый,
        За красотой.
Она и блещет и смеется,
        А мне - одно:
Боюсь, что в кубке расплеснется
        Мое вино.
А между тем - кругом молчанье,
        Мой кубок пуст.
и смерти раннее призванье
        Не сходит с уст.
И ты, мой юный, вечной тайной
        Отходишь прочь.
Я за тобою, гость случайный,
        Как прежде - в ночь.

31 декабря 1900

   
DOLOR ANTE LUCEM

Каждый вечер, лишь только погаснет заря,
Я прощаюсь, желанием смерти горя,
И опять, на рассвете холодного дня,
Жизнь охватит меня и измучит меня!

Я прощаюсь и с добрым, прощаюсь и с злым,
И надежда и ужас разлуки с земным,
А наутро встречаюсь с землею опять,
Чтобы зло проклинать, о добре тосковать!..

Боже, боже, исполненный власти и сил,
Неужели же всем ты так жить положил,
Чтобы смертный, исполненный утренних грез,
О тебе тоскованье без отдыха нес?..

3 декабря 1899

Примечания
Dolor ante lucem — Предрассветная тоска (лат.)


   
SERVUS - REGINAE

Не призывай. И без призыва
     Приду во храм.
Склонюсь главою молчаливо
     К твоим ногам.

И буду слушать приказанья
    И робко ждать.
Ловить мгновенные свиданья
    И вновь желать.

Твоих страстей повержен силой,
    Под игом слаб.
Порой - слуга; порою - милый;
    И вечно - раб.

14 октября 1899

Примечания
Servus - reginae Слуга - царице (лат.)


   
В РЕСТОРАНЕ

Никогда не забуду (он был, или не был,
Этот вечер): пожаром зари
Сожжено и раздвинуто бледное небо,
И на жёлтой заре - фонари.

Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе чёрную розу в бокале
Золотого, как нёбо, аи.

Ты взглянула. Я встретил смущённо и дерзко
Взор надменный и отдал поклон.
Обратясь к кавалеру, намеренно резко
Ты сказала: "И этот влюблён".

И сейчас же в ответ что-то грянули струны,
Исступлённо запели смычки...
Но была ты со мной всем презрением юным,
Чуть заметным дрожаньем руки...

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,
Ты прошла, словно сон мой легка...
И вздохнули духи, задремали ресницы,
Зашептались тревожно шелка.

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала
И, бросая, кричала: "Лови!.."
А монисто бренчало, цыганка плясала
И визжала заре о любви.

19 апреля 1910

   
* * *

Днем вершу я дела суеты,
Зажигаю огни ввечеру.
Безысходно туманная - ты
Предо мной затеваешь игру.

Я люблю эту ложь, этот блеск,
Твой манящий девичий наряд,
Вечный гомон и уличный треск,
Фонарей убегающий ряд.

Я люблю, и любуюсь, и жду
Переливчатых красок и слов.
Подойду и опять отойду
В глубины протекающих снов.

Как ты лжива и как ты бела!
Мне же по сердцу белая ложь..
Завершая дневные дела,
Знаю - вечером снова придешь.

5 апреля 1902



* * *

Как день, светла, но непонятна,
Вся - явь, но - как обрывок сна,
Она приходит с речью внятной,
И вслед за ней - всегда весна.

Вот здесь садится и болтает.
Ей нравится дразнить меня
И намекать, что всякий знает
Про тайный вихрь ее огня.

Но я, не вслушиваясь строго
В ее порывистую речь,
Слежу, как ширится тревога
В сияньи глаз и в дрожи плеч.

Когда ж дойдут до сердца речи,
И опьянят ее духи,
И я влюблюсь в глаза и в плечи,
Как в вешний ветер, как в стихи,-

Сверкнет холодное запястье,
И, речь прервав, она сама
Уже твердит, что сила страсти -
Ничто пред холодом ума!..

20 февраля 1914
Записан
Alisa
Гость
« Ответ #1 Тема: Декабрь 01, 2010, 00:19:17 »


Спасибо и Вам, Владислав. Вы помогаете найти ответ на вопрос.




Ненужный Блок?


28 ноября страна торжественно не отметила 130 лет со дня рождения своего великого сына Александра Блока. Страну можно понять: у нее масса всяких иных дел, иных праздников, а главное, иных буден.

Мы живем в такое время, когда довольно затруднительно представить себе человека, который приходит после работы домой и достает с полки томик Блока, чтобы прочесть, скажем:

Гадай и жди. Среди полночи

В твоем окошке, милый друг,

Зажгутся дерзостные очи,

Послышится условный стук.

И мимо, задувая свечи,

Как некий Дух, закрыв лицо,

С надеждой невозможной встречи

Пройдет на милое крыльцо.

Кто ты, прекрасный незнакомец, который будет это читать? Или незнакомка?

Включаю я телевизор, читаю газеты, листаю журналы, и все это - прочитанное да увиденное - как-то не стыкуется со стихами Блока. Два таких мира несоединимых...

А может, это только кажется, что не стыкуется? Представить себе человека, который посмотрел, скажем, "Кривое зеркало" и достал томик Блока - не могу. Но есть же еще программа "Академия" на "Культуре", попадаются же интеллигентные телепередачи... И журналы не все гламурные, умные тоже есть.

А Блок есть? Есть ли Александр Блок в нашей жизни?

Андрей Платонов сказал о Пушкине: "Да здравствует Пушкин, наш товарищ!" Сказано предельно точно и четко. О Блоке так не скажешь. Пушкин - свой. Пушкин - рядом. Пушкин понятен и прост (хотя простота эта кажущаяся).

Блок таинствен. Непонятен и сумрачен. Всегда вдали. Хотя Блоку принадлежит фраза, которую уже век повторяют все российские Дон Жуаны: "У меня было две женщины: Люба и все остальные". Или это народная молва ее приписала поэту, чтобы как-то упростить его, к себе приблизить?

Хотим ли мы упрощать Блока сегодня, чтобы понять его, или он для нас столь же величествен, велик и не интересен, как, например, Гомер?

Нет у меня ответа.

Я всегда знал, что Блок - не просто гений, а какой-то гений особенный. Необходимый. И не потому, что я такой весь из себя любитель поэзии, "блоковед" и проч. Вовсе нет. Просто, когда мой папа - поэт Марк Максимов - пришел к моей маме, чтобы впоследствии прожить с ней почти тридцать лет до своей смерти, у него в руках был лишь маленький саквояж. В саквояже лежала пара носок, пара трусов, бритва и два толстых тома Александра Блока. Эту семейную историю, понятно, я знал с детства и, таким образом, с детства понимал, что стихи Блока также необходимы мужчине, как носки, трусы и бритва.

Мы как-то с легкостью не заметили, что книга перестала для большинства сограждан быть предметом первой необходимости. Мне кажется, что сегодня гораздо больше людей, которые не могут жить без компьютера, нежели тех, кто не может жить без книги. Но я не собираюсь по этому поводу восклицать: "Куда ж мы катимся?"

Может быть, мы не катимся, а, наоборот, взбираемся? В конце концов, большую часть своей истории человечество прожило без печатных книг и, в общем, неплохо себя чувствовало. Просто хочется понять, что в связи с этим исчезает в нас и что появляется.

Смертью Александра Блока было потрясено множество людей. Одним из потрясенных был поэт, ныне тоже весьма позабытый - Владимир Маяковский. Его некролог заканчивался такими словами: "Я слушал его в мае этого года в Москве: в полупустом зале, молчавшем кладбищем, он тихо и грустно читал старые строки о цыганском пении, о любви, о прекрасной даме, - дальше дороги не было. Дальше смерть. И она пришла".

Это взгляд поэта - на смерть поэта: ты умираешь не от болезни, а от ощущения собственной ненужности. Маяковский писал о конкретном эпизоде из жизни Блока. Но, как у всякого гения, эпизод у него вырастает до метафоры: если поэт читает свои стихи на молчащем кладбище - значит, ему незачем жить. Кладбище для поэта - это место, где похоронен интерес к нему.

Стала ли сегодняшняя Россия кладбищем поэзии? У меня нет ответа на этот вопрос. Впрочем, возможно, я просто боюсь самому себе признаться, что есть...

С грустью думаю о том, что относительно недавняя смерть другого великого русского поэта ХХ века Андрея Вознесенского не стала для страны трагедией национального масштаба. В наш прагматичный и суетный век поэт не может быть кумиром.

В том же некрологе Маяковский поразительно, на мой взгляд, написал о восприятии Блоком революции: "Помню, в первые дни революции проходил я мимо худой, согнутой солдатской фигуры, греющейся у разложенного перед Зимним костра. Меня окликнули. Это был Блок. Мы дошли до Детского подъезда. Спрашиваю: "Нравится?" - "Хорошо", - сказал Блок, а потом прибавил: "У меня в деревне библиотеку сожгли". Вот это "хорошо" и это "библиотеку сожгли" было два ощущения революции, фантастически связанные в его поэме "Двенадцать". Одни прочли в этой поэме сатиру на революцию, другие - славу ей. Поэмой зачитывались белые, забыв, что "хорошо", поэмой зачитывались красные, забыв проклятие тому, что "библиотека сгорела".

Сегодня Никита Михалков создает свои "12", - по-своему замечательный фильм, в котором позиция автора предельно однозначна. В этом фильме даже есть некоторая дидактика, которую признает и сам Михалков. С нами, читателями и зрителями, нынче надо разговаривать конкретно. Нынче мы выводы предпочитаем размышлениям. Мы перестали любить полутона, у нас нет времени разбираться в оттенках, нет времени на фразы типа "с одной стороны, с другой стороны"...

Фраза из давней рекламы: "Скоко вешать в граммах?" - девиз эпохи. Конкретно, пожалуйста, скажите: сколько, чего и как...

Поэзия и романтика отступают за ненужностью. Одну свою одинокую знакомую я хотел познакомить с одним своим одиноким знакомым. Первый вопрос, который задала Прекрасная дама XXI века: "Сколько он зарабатывает?" "Сколько ему лет?" - был второй вопрос. Дама вполне себе интеллигентная и с легкостью отличает Улицкую от Донцовой...

Чтение стихов Блока, как чтение любого великого поэта, требует сосредоточенности на чужом взгляде. Поэт - это тот, кто видит мир не таким, каким видят его все остальные. Поэзия - это в первую очередь взгляд. Все остальное - техника.

Люди, которые не умеют слышать друг друга, не могут читать стихи. Если перевернуть этот вывод, получится: люди, которые не могут читать стихи, - не слышат друг друга. Нелюбовь к поэзии - это диагноз обществу. Диагноз не бывает хорошим или плохим. Это просто вывод.

Литература не входит в список обязательных предметов, по которым надо сдавать пресловутый ЕГЭ. А коли так - кто научит наших детей читать стихи - слушать друг друга? Вот мы и живем без поэзии. Вообще-то без поэзии можно запросто прожить. Просто это будет жизнь без поэзии, вот и все.

Есть ли сегодня в России люди, для которых 130 лет со дня рождения Александра Блока - праздник? То есть живут ли люди, для которых жизнь без произведений Блока была бы хуже?

У меня, честно говоря, нет однозначного ответа на этот вопрос. Но все-таки очень хочется верить: есть!

А потому - с праздником, с днем рождения поэта, который все-таки кому-то помогает жить! Ведь правда, а?

Автор: Андрей Максимов, писатель, член Российской академии телевидения

Источник: "Российская газета"
Записан
Alisa
Гость
« Тема: Ноябрь 28, 2010, 01:43:52 »


Александр Блок



В молодые годы Блока часто сравнивали с Аполлоном, в зрелые — с Данте. "Лицо Александра Блока, — писал М. А. Волошин, — выделяется своим ясным и холодным спокойствием, как мраморная греческая маска. Академически нарисованное, безукоризненное в пропорциях, с тонко очерченным лбом, с безукоризненными дугами бровей, с короткими вьющимися волосами, с влажным изгибом уст, оно напоминает строгую голову Праксителева Гермеса, в которую вправлены бледные глаза из прозрачного тусклого камня. Мраморным холодом веет от этого лица. ...Рассматривая лица других поэтов, можно ошибиться в определении их специальности... но относительно Блока не может быть никаких сомнений в том, что он поэт, так как он ближе всего стоит к традиционно-романтическому типу поэта — поэта классического периода немецкой истории".

А. А. Блок родился в Петербурге, детство провел в семье деда — известного ботаника, ректора Петербургского университета А. Н. Бекетова, в "старинной дворянской атмосфере с литературными вкусами", научными интересами и гуманистическими идеалами. Мальчик был воспитан на стихах А. С. Пушкина, В. А. Жуковского, Я. П. Полонского, А. А. Фета, А. Н. Апухтина и Аполлона Григорьева. Сочинять сам он начал очень рано, "чуть ли не с пяти лет", издавал детские рукописные журналы, в юношеские годы участвовал в любительских спектаклях в подмосковном имении Шахматове.

   
* * *

Ловя мгновенья сумрачной печали,
Мы шли неровной, скользкою стезей.
Минуты счастья, радости нас ждали,
Презрели их, отвергли мы с тобой.

Мы разошлись. Свободны жизни наши,
Забыли мы былые времена,
И думаю, из полной, светлой чаши
Мы счастье пьем, пока не видя дна.

Когда-нибудь, с последней каплей сладкой,
Судьба опять столкнет упрямо нас,
Опять в одну любовь сольет загадкой,
И мы пойдем, ловя печали час.

   
НОЧЬ НА НОВЫЙ ГОД

Лежат холодные туманы,
Горят багровые костры.
Душа морозная Светланы
В мечтах таинственной игры.
Скрипнет снег - сердца займутся -
Снова тихая луна.
За воротами смеются,
Дальше - улица темна.
Дай взгляну на праздник смеха,
Вниз сойду, покрыв лицо!
Ленты красные - помеха,
Милый глянет на крыльцо...
Но туман не шелохнется,
Жду полуночной поры.
Кто-то шепчет и смеется,
И горят, горят костры...
Скрипнет снег - в морозной дали
Тихий крадущийся свет.
Чьи-то санки пробежали...
"Ваше имя?"- Смех в ответ...
Вот поднялся вихорь снежный,
Побелело всё крыльцо...
И смеющийся, и нежный
Закрывает мне лицо...

Лежат холодные туманы,
Бледнея, крадется луна.
Душа задумчивой Светланы
Мечтой чудесной смущена...


 Летом 1898 г. Блок познакомился с Л. Д. Менделеевой — своей будущей женой, в это время он уже "ко всему относился как поэт, был мистиком, в окружающей тревоге видел предвестие конца мира". Предмет юношеской влюбленности приобретает в его лирическом творчестве черты мистического "небесного" Идеала. Героиня его стихов (Она) превращается в емкий, не поддающийся однозначной расшифровке символ: это — молодая прекрасная девушка, но в ней сквозят черты "чистой мадонны", богородицы (Дева, Купина); она то принимает образ "лучезарного виденья", сказочной Царевны, то предстает "Зарей", "тайным свет! лом". Лишь позже, во время подготовки первого сборника, этот образ-символ с легкой руки Брюсова получает имя Прекрасной Дамы.



Творчество Блока 1890-х годов еще свободно от влияния модернистской литературы, как настойчиво утверждал сам поэт: "ни одной строки так называемой, новой поэзии он "не знал до первых курсов университета".

Мать Блока посылала стихи сына в Москву своей двоюродной сестре О. М. Соловьевой, матери Сергея Соловьева. Через последнего они стали известны Андрею Белому и кружку "аргонавтов", радостно приветствовавших в них созвучные им духовные чаяния и устремления. В 1902 г. Блок познакомился с 3. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковским, с этого времени он — постоянный визитер в их салоне и в редакции журнала "Новый путь". Ни Гиппиус, ни Брюсов, на суд которых были представлены опыты молодого поэта, не предрекли автору "большого" будущего, однако и не отказали своему единомышленнику в публикации. Таким образом, в 1903 г., помимо "Литературно-художественного сборника студентов Петербургского университета", стихи Блока появились на страницах "Нового пути" и 3-го альманаха "Северные цветы".

   
* * *

Не доверяй своих дорог
Толпе ласкателей несметной:
Они сломают твой чертог,
Погасят жертвенник заветный.

Все, духом сильные,- одни
Толпы нестройной убегают,
Одни на холмах жгут огни,
Завесы мрака разрывают.


* * *

Днем вершу я дела суеты,
Зажигаю огни ввечеру.
Безысходно туманная - ты
Предо мной затеваешь игру.

Я люблю эту ложь, этот блеск,
Твой манящий девичий наряд,
Вечный гомон и уличный треск,
Фонарей убегающий ряд.

Я люблю, и любуюсь, и жду
Переливчатых красок и слов.
Подойду и опять отойду
В глубины протекающих снов.

Как ты лжива и как ты бела!
Мне же по сердцу белая ложь..
Завершая дневные дела,
Знаю - вечером снова придешь.

   
НЕЗНАКОМКА

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный
Бесмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной
Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!»1 кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

   
* * *

На улице — дождик и слякоть,
Не знаешь, о чем горевать.
И скучно, и хочется плакать,
И некуда силы девать.

Глухая тоска без причины
И дум неотвязный угар.
Давай-ка, наколем лучины,
Раздуем себе самовар!

Авось, хоть за чайным похмельем
Ворчливые речи мои
Затеплят случайным весельем
Сонливые очи твои.

За верность старинному чину!
За то, чтобы жить не спеша!
Авось, и распарит кручину
Хлебнувшая чаю душа!


В январе 1904 г. он вместе с женой совершил поездку в Москву, где состоялось его личное знакомство с Андреем Белым (эзотерического характера переписка между ними велась уже год). Впечатление от облика Блока: "здоровый цвет лица", "крепость и статность всей фигуры", курчавая шапка густых волос, "большой интеллектуальный лоб", улыбающиеся открыто и приветливо губы, "глядящие с детской доверчивостью" глаза — разительно контрастировало с образом, который "духовно видел" Белый в его стихах: "болезненное, бледно-белое, большое, тяжелое лицо, большое туловище, небольшие тяжелые ноги", "очень молчаливый и не улыбающийся", "с плотно сжатыми губами" и пристальными глазами. Восторженный прием и признание его поэтического дара в Москве Блок описал в письме к матери: "...едем к А. Белому на собрание: ... Я читаю "Встала в сияньи". Кучка людей в черных сюртуках ахают, вскакивают со стульев. Кричат, что я первый в России поэт". Эта поездка явилась и началом тесных литературных контактов с Брюсовым и Бальмонтом.

   
* * *

         Там человек сгорел
         Фет

Как тяжело ходить среди людей
И притворятся непогибшим,
И об игре трагической страстей
Повествовать еще не жившим.

И, вглядываясь в свой ночной кошмар,
Строй находить в нестройном вихре чувства,
Чтобы по бледным заревам искусства
Узнали жизни гибельной пожар!


В конце 1904 г. выходит в свет первая поэтическая книга Блока "Стихи о Прекрасной Даме". Сборник проникнут пафосом эсхатологических ожиданий, все явления внешнего мира поэт воспринимает как символы или знаки происходящего в мирах иных. В авторе критика единодушно признала ученика и последователя Вл. С. Соловьева, а в образе Прекрасной Дамы увидела одно из воплощений Вечной женственности, Души Мира, гностической Софии. ""Безжеланная", тающая в светлых тонах поэзия, подобная истончившемуся восковому лицу над парчой погребальной, — горящая, как восковая свеча, — загадочная, как вещий узор серого воску в чаше с чистой водой..." — так отозвался о книге Вячеслав Иванов.

В следующем стихотворном сборнике "Нечаянная Радость" (1906) наметились новые тенденции в поэтической системе Блока: стремление к простоте и ясности, поэзии красок и звуков разрушили "молчание" и "несказанность" первой книги. Тема Прекрасной Дамы начинает постепенно угасать, настроения отчаянного скепсиса и все разъедающей иронии приходят на смену молитвенным восторгам. "Спала тусклая позолота древнего нимба, расклубился таинственный фимиам перед престолом „Жены, облеченной в солнце", тряские болота поглотили „предел Иоанна , куда случайно забрел непосвященный, и на месте храма зазеленели кочки, запрыгали чертенята... не сбылись надежды, иссякли пророчества", — вот что случилось с лирическим героем "Нечаянной Радости", по мнению С. М. Соловьева. Он и Андрей Белый расценили этот сборник и опубликованную в этом же году драму "Балаганчик" не просто как отход от идеалов Вл. С. Соловьева, поругание и кощунственное осмеяние былых святынь, но и как измену "соловьевскому" братству и личное оскорбление. "Союз ...трех был безвозвратно разорван".

В 1905 и далее гг. Блока окружают новые друзья из петербургских литераторов: Е. П. Иванов, С. М. Городецкий, Вл. Пяст, Г. И. Чулков, он с увлечением внимает проповеди "башенного мистагога, жреца Диониса" — Вяч. Иванова. "Хмель" дионисийских восторгов и экстазов, метельная зима 1907 г., образ Н. Н. Волоховой, артистки театра В. Ф. Комнссаржевской — все это вошло в поэтический мир "Снежной маски" (1907), "музыкальное совершенство стиха" которой "магическим образом" воздействует на читателя. По мнению критика М. Л. Гофмана, "книга завершает период ,,мистического романтизма", то есть стремления к реализации „Неба на земле"".

В лирике Блока 1910-х годов нарастают щемящие, горестные ноты тоски, бездомности, безотчетной тревоги, ощущения грядущей гибели окружающего его мира. Голос поэта воспринимается современниками как "трагический тенор эпохи", его лирический герой несет на себе печать "испепеляющих" "страшных лет России".

Впервые мотив пути лирического героя прозвучал в предисловии к сборнику "Земля в снегу" (1908), там же наметился еще лишь смутно прозреваемый финал его странствий: "изначальная родина, может быть, сама Россия". В апреле 1910 г. поэт прочитал в "Обществе ревнителей художественного слова" доклад "О современном состоянии русского символизма", в котором спроецировал на собственное творчество предложенную Вяч. Ивановым общую схему развития "нового" искусства (теза — антитеза — синтез). В 1911 — 1912 гг. в издательстве "Мусагет" выходит в свет "Собрание стихотворений" Блока в 3 книгах. Из "стихотворного" материала 1898 — 1910 гг. поэт создает "роман в стихах", "трилогию вочеловечения": "от мгновения слишком яркого света — через необходимый болотистый лес — к отчаянию, проклятию, "возмездию" и... к рождению человека "общественного", художника, мужественно глядящего в лицо миру, получившего право изучать формы, сдержанно испытывать годный и негодный материал, вглядываться в контуры "добра и зла" — ценою утраты части души".

   
* * *

О доблестях, о подвигах, о славе
Я забывал на горестной земле,
Когда твое лицо в простой оправе
Перед мной сияло на столе.

Но час настал, и ты ушла из дому.
Я бросил в ночь заветное кольцо.
Ты отдала свою судьбу другому,
И я забыл прекрасное лицо.

Летели дни, крутясь проклятым роем...
Вино и страсть терзали жизнь мою...
И вспомнил я тебя пред аналоем,
И звал тебя, как молодость свою...

Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лил, но ты не снизошла.
Ты в синий плащ печально завернулась,
В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют твоей гордыне
Ты, милая, ты, нежная, нашла...
Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,
В котором ты в сырую ночь ушла...

Уж не мечтать о нежности, о славе,
Все миновалось, молодость прошла!
Твое лицо в его простой оправе
Своей рукой убрал я со стола.


После революции Блок сотрудничает в Репертуарной секции Театрального отдела Наркомпроса, в издательстве "Всемирная литература", входит в дирекцию Большого драматического театра. В это время поэт почти не создает новых стихов, если не считать шуточных и написанных на случай. Он активно переделывает и публикует свои ранние поэтические опыты, в основном относящиеся к 1897 — 1903 гг., в сборниках "Отроческие стихи", "За гранью прошлых дней" и на страницах периодических изданий. В 1918 г. он задумывает издать "Стихи о Прекрасной Даме" по типу дантовской "Vita nuova", снабдив их авторскими комментариями.

   
* * *

Я помню нежность ваших плеч
Они застенчивы и чутки.
И лаской прерванную речь,
Вдруг, после болтовни и шутки.

Волос червонную руду
И голоса грудные звуки.
Сирени темной в час разлуки
Пятиконечную звезду.

И то, что больше и странней:
Из вихря музыки и света —
Взор, полный долгого привета,
И тайна верности... твоей.


"Музыкальное" восприятие революции как разрушительной стихии отразилось в знаменитой поэме "Двенадцать". Финальный образ ее, Иисус Христос, возглавляющий шествие двенадцати красноармейцев, вызвал "бурю страстей" в литературном стане. Поэма была резко негативно встречена 3. Н. Гиппиус, Д. С. Мережковским, Г. И. Чулковым, Ф. Сологубом, но в то же время ее высоко оценили Андрей Белый и М. А. Волошин.

   
* * *

О, я хочу безумно жить:
Всё сущее - увековечить,
Безличное - вочеловечить,
Несбывшееся - воплотить!

Пусть душит жизни сон тяжелый,
Пусть задыхаюсь в этом сне,-
Быть может, юноша весёлый
В грядущем скажет обо мне:

Простим угрюмство - разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь - дитя добра и света,
Он весь - свободы торжество!


СКИФЫ

Мильоны - вас. Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы - мы! Да, азиаты - мы,
С раскосыми и жадными очами!

Для вас - века, для нас - единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас
Монголов и Европы!

Века, века ваш старый горн ковал
И заглушал грома, лавины,
И дикой сказкой был для вас провал
И Лиссабона, и Мессины!

Вы сотни лет глядели на Восток
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла!

Вот - срок настал. Крылами бьет беда,
И каждый день обиды множит,
И день придет - не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!

О, старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!

Россия - Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя
И с ненавистью, и с любовью!...

Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!

Мы любим все - и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно всё - и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...

Мы помним всё - парижских улиц ад,
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далекий аромат,
И Кельна дымные громады...

Мы любим плоть - и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти запах...
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?

Привыкли мы, хватая под уздцы
Играющих коней ретивых,
Ломать коням тяжелые крестцы,
И усмирять рабынь строптивых...

Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные обьятья!
Пока не поздно - старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем - братья!

А если нет - нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
Века, века вас будет проклинать
Больное позднее потомство!

Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!

Идите все, идите на Урал!
Мы очищаем место бою
Стальных машин, где дышит интеграл,
С монгольской дикою ордою!

Но сами мы - отныне вам не щит,
Отныне в бой не вступим сами,
Мы поглядим, как смертный бой кипит,
Своими узкими глазами.

Не сдвинемся, когда свирепый гунн
В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церковь гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!...

В последний раз - опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!


Записан
Страниц: [1]   Вверх
  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by SMF | SMF © 2006-2008, Simple Machines LLC