Страниц: [1]   Вниз
  Печать  
Автор Тема: 10 ноября Иоганн Фридрих Шиллер  (Прочитано 4275 раз) Мои читатели
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
Тимофей Перевезенцев
Модератор форума
Завсегдатай форума
***
Offline Offline

Пол: Мужской
Сообщений критики: 0
Стихотворений: 5
Всего сообщений: 469


Человек из Кемерово...


« Ответ #1 Тема: Ноябрь 10, 2010, 18:33:10 »

"Мужицкая серенада"  crazy стыдно, но читал ее возлюбленной, давно правда дело было, пьяный и с матами... ужас  Grin
Записан
Alisa
Гость
« Тема: Ноябрь 10, 2010, 01:31:07 »



Слушая его, казалось, будто ходишь между небесными звездами и земными цветами.

                                (Каролина фон Ленгефельд)


          
    
Иоганн Кристоф Фридрих Шиллер



Иоганн Кристоф Фридрих Шиллер родился 10 ноября 1759 года в Марбахе-на-Некаре - маленьком тихом городке в швабском герцогстве Вюртемберг на юго-западе Германии.

Шел третий год Семилетней войны (1756-1763), войны за господство в Европе. Отец Шиллера Иоганн Каспар - лейтенант вюртембергской армии, сражался на стороне Австрии.

Первые шесть лет Фридриха прошли в основном под присмотром матери. Это был рыжеволосый, хрупкий и слабенький мальчик, но характер имел живой и бойкий. Отец, изредка наезжая к семье, вносил в воспитание дух строгости и неукоснительного подчинения (сказывалась армейская закваска). Мать же относилась к маленькому Фрицу и его сестре Кристофине с нежностью и теплом. Она часто напевала духовные песни, рассказывала запомнившиеся ей библейские истории или описания путешествий, чем пробуждала у Фрица безудержную фантазию и воображение.

Учиться начал Фридрих в селе Лорх, где местный пастор Мозер занимался дома с ним, его сестрой Кристофиной и собственным сыном. Учение нравилось Шиллеру, нравился и добросердечный, мягкий учитель, которого он увековечил в своей первой драме "Разбойники" в лице пастора Мозера, пришедшего улещивать Франца Моора.

По переезде в Людвигсбург Фридрих был отдан в латинскую школу, в которой обучался 4 года. Главное внимание в этой школе отводилось латинскому языку, и овладел он им так хорошо, что сочинял на нем стихи и свободно переводил римских поэтов. Обучали в школе и другим древним языкам - древнегреческому и древнееврейскому, и, конечно, изучалось евангелие по катехизису. Уроки в школе мало увлекали впечатлительного ребенка, велись они скучно и уныло, нередко учителя прибегали к извечному и легкому приему воспитания - розгам. Зато как разгорались глаза Фридриха, когда он наблюдал в Людвигсбурге роскошные придворные церемонии, иллюминированные празднества, и театральные представления, на которые отец брал иногда сына в награду за хорошее поведение. Там Фридрих впервые начал слушать оперы, смотреть балеты, изредка драмы, которые давались заезжими французскими и итальянскими труппами. Быть может, тогда-то и пробудилось у мечтательного Фридриха страсть к театру. Дома он часто устраивал театрализованные сценки, во время которых декламировал отрывки из увиденных спектаклей, по их образцу сам сочинил две трагедии на библейские темы, которые до нас не дошли. Пробовал мальчик писать и стихи. В Музее на родине поэта, в Марбахе, хранится рукопись приветственного новогоднего стихотворения "Сердечно любимым родителям к Новому 1769 году".

Накануне своего тринадцатилетия, готовясь к обряду конфирмации, Фриц прочитал написанную им торжественную оду.

Родители предсказывали сыну религиозное поприще. Видя, как он с юных лет любил, вставая на стул, громко произносить сочиненные им проповеди о христианкой добродетели, любви и милосердии, они думали, что ему предназначено стать пастором. Дома было решено: по окончании латинской школы Фридрих пойдет в монастырскую семинарию, а оттуда на богословский факультет Тюбингенского университета. Но планам этим не суждено было сбыться.

Неожиданно Шиллерам принесли распоряжение вюртембергского герцога перевести сына в военную школу. Сперва оно было отклонено под предлогом того, что сын склонен к богословию. Затем отец попытался увернуться, сославшись на хилость ребенка, но вскоре предписание было подтверждено, пришлось повиноваться. И 16 января 1773 года Фридриха Шиллера, только перешагнувшего за тринадцать лет, привели в Солитюд - летнюю герцогскую резиденцию, близ которой помещалась "Карлова школа", как она тогда называлась по имени властвующего герцога. С этого дня наступила новая пора в жизни молодого Шиллера, пора, круто изменившая его жизнь и образ мыслей, заставившая его иными глазами посмотреть на окружающий мир. Под номером 441 в книге поступлений сделана запись: "Ноги обморожены, телосложение средней крепости, почерк посредственный". Был Шиллер зачислен на юридическое отделение. Тихий мальчик, увлекавшийся поэзией и библией, был ошеломлен порядками, царившими в "Карловой школе". Чрезвычайно тяжело было ему привыкать к казарменному режиму и военизированным методам обучения. И хотя он старался учиться усердно, догнать одноклассников не мог, поскольку поступил, когда учебный год был уже в разгаре. Первые два года Фридрих значился последним учеником юридического отделения. К юриспруденции он испытывал непреодолимое отвращение и не мог ею заниматься. Позже Шиллер писал об этом периоде своей жизни: "Судьба жестко терзала мою душу. Через печальную, мрачную юность вступил я в жизнь, и бессердечное, бессмысленное воспитание тормозило во мне легкое, прекрасное движение первых нарождающихся чувств. Ущерб, причиненный моей натуре этим злополучным началом жизни, я ощущаю по сей день".

В 1775 году в академии открылось медицинское отделение, и Шиллер перевелся туда. А главное, он вскоре нашел себе друзей - единомышленников, увлекавшихся поэзией. Он становился более восторженным, проницательным в оценках, остроумным в разговоре, в определенной степени независимым.

Большую роль в духовном возмужании Шиллера сыграли молодые преподаватели, приглашенные в академию. Они внесли свежую струю во всю ее жизнь, оказав значительное влияние на характер, деятельность и на воззрения многих учеников. Они в огромной степени подняли уровень преподавания, и не случайно академия получила потом статус университета. В их число входили И.Шотт, ведущий курс всеобщей истории, Г.Наст, преподававший древние языки, Б.Хаус, читавший эстетику (он первый почувствовал поэтическое дарование Шиллера-ученика). Но наибольшее воздействие на умы воспитанников академии оказал учитель философии Якоб Фридрих Абель. Привлекал его дар лектора, живой и общительный характер, умение возбуждать активность мышления. Абель был способным популяризатором идей Просвещения (широкое антифеодальное идеологическое движение зародившееся еще в конце XVII столетия в Англии и достигшее наибольшего развития в предреволюционной Франции), идей "Бури и Натиска" (литературное движение, развернувшееся в Германии в конце 60-х и в начале 70-х годов). К духовным наставникам юного Шиллера можно причислить и поэта-публициста Даниэля Шубарта, издателя журнала "Дойче Хроник" ("Немецкая хроника").

С творчеством Шубарта связан и драматический первенец Фридриха Шиллера "Разбойники". Прочитав новеллу Шубарта "К истории человеческого сердца", помещенную в январском номере "Швабише магазин" за 1775 год, Шиллер решил написать драму. Вдохновил его не столько сюжет о вражде двух братьев, сколько пролог, где Шубарт с болью в душе обвинял современную немецкую литературу в пассивности, он разрешил "любому гению сделать из этой повести комедию или роман, если только он из робости не перенесет место действия в Испанию или Грецию вместо родной немецкой почвы".

Замысел трагедии связан не только с шубартовской трагедией, где и речи нет о разбойниках. В нем просматриваются другие источники. На восприимчивого Шиллера воздействовали образ благородного разбойника Роке из романа Сервантеса "Дон Кихот", рассказ Абеля о знаменитом шавбском разбойнике Зоне-винте Шване, английские баллады о Робине Гуде (которого упоминает сам герой - Карл Моор).

"Разбойники", по сути дела, юношеская пьеса. Она окончательно вышла в 1781 году. В 1782 году драма была поставлена одной из лучших театральных трупп Мангейма. На афише впервые стояло имя автора. Известный в то время критик Тимме в своей рецензии, опубликованной 24 июля 1781 года в "Эрфуртише гелертенцайтунг" писал: "Если мы имеем основание ждать немецкого Шекспира, то вот он перед нами".

Драма Шиллера имела огромный успех не только в Германии, но и в России, и прочно вошла в культурное сознание многих русских писателей (Л.Н.Толстой, .М.Достоевский).

Но несмотря на успех первой пьесы, финансовые дела Шиллера оставляли желать лучшего. Академия была окончена, и Фридрих Шиллер направляется врачом в Штутгарт. Герцог не пришел в восторг от пьесы, пафос которой был направлен против тирании в любых ее проявлениях, что было выражено даже в латинском эпиграфе "Против тиранов". Шиллер поплатился двухнедельным арестом. Он принял отчаянное решение бежать в Мангейм. Побег удался, и для Шиллера началась новая полоса жизни - годы литературной и театральной работы, успехов и разочарований, скитаний и нужды.

В Мангейме Шиллера ждало разочарование: руководитель княжеской труппы барон фон Дальберг не спешил поддержать молодого автора, оказавшегося в роли политического беглеца. Только в 1783 году он заключил с Шиллером годичный контракт на постановку трех новых пьес. Две из них - "Заговор Фиеско в Генуе" (1783) и "Коварство и любовь" (1783) были поставлены в 1784 году. Работа над третьей - исторической трагедией "Дон Карлос" растянулась на несколько лет и была окончена Шиллером уже после того, как он покинул Мангейм.

В "Заговоре Фиеско" Шиллер обратился к истории. Сюжет подсказало ему чтение Руссо, влияние которого чувствуется и в трактовке материала. Тема этой "республиканской трагедии" заимствована из истории Генуэзской республики XVI века. Шиллер использовал ряд исторических трудов, по-разному освещавших события и личность Фиеско. Судьба республиканских идеалов - вот что в первую очередь интересовало автора, и в центре трагедии оказался сложный характер Фиеско, человека темпераментного, неординарного. Противников его легко распознать. С одной стороны Дория - развращенный аристократ, сластолюбец, еще не достигнувший власти, но ведущий себя как самодержец на троне. С другой - стойкий, самоотверженный республиканец Веррина. Оба они - образы-символы.

11 января 1784 года состоялась премьера. Шиллер ожидал успеха, подобного успеху "Разбойников", но на этот раз спектакль был принят весьма прохладно. "Фиеско" публика не поняла, - с огорчением сообщал другу, - по мнению мангеймцев, пьеса слишком учена для них. Республиканская свобода - здесь звук без всякого значения; в жилах жителей Поральца не течет римская кровь". Но вскоре "Фиеско" был поставлен в других городах - во Франкфурте-на-Майне, в Вене, Бонне, Лейпциге, Дрездене - и хорошо принят. А в Берлине его играли 14 раз подряд.

Кульминацией раннего творчества Шиллера является его третья пьеса "Коварство и любовь" (1783), первоначально названная "Луиза Миллер". Автор четко обозначил ее жанр на обложке - бюргерская трагедия, что по-русски часто переводят - мещанская трагедия. Пьеса стала, по словам Энгельса, "первой немецкой политической тенденциозной драмой".

Мысль написать пьесу о трагической судьбе молодых людей - аристократа и простой девушки, полюбивших друг друга, возникла у Шиллера, когда он сидел на гаупвахте за самовольную отлучку на представление "Разбойников". С течением времени замысел ее все более выкристаллизовывался, приняв законченную форму. Возвратившись в Мангейм, Фридрих представил один экземпляр рукописи Дальбергу, а другой - книгопродавцу Швану для печати. Дальберг заинтересовался новой шиллеровской драмой, устроил в театре чтение ее, которое прошло очень живо, но вновь потребовал ряд изменений, правда, не очень существенных, а ведущий актер театра Ифлянд предложил другое название - "Коварство и любовь". Шиллер тотчас же согласился: словосочетание меткое, в духе гремевшей недавно литературы "Бури и натиска", оно звучало в его стиле и целиком отвечало его мироощущению. Ведь именно коварством определяется сюжетный стержень "Разбойников"; да и "Заговора Фиеско"; а в "Луизе Миллер" любовь - самое человечное чувство - пала жертвой коварных планов. Под названием "Коварство и любовь" 15 апреля 1784 года состоялась премьера, по окончании которой публика устроила овацию, напоминавшую зрительскую реакцию после "Разбойников". Сейчас Шиллер уже не скрывался, вставал в ложе и раскланивался шумно аплодировавшим зрителям. Самой постановкой он не во всем был доволен и в близком кругу, да и печати, жаловался на слабую игру ряда мангеймских артистов.

Созданные воображением Шиллера образы Фердинанда и Луизы стоят теперь в ряду таких же трагедийных героев, как Тристан и Изольда, Ромео и Джульетта, они остались символами юношески светлого чувства, морально торжествующего над силами зла. Маргарита Алигер так выразила эту мысль в стихотворении "Веймар": "Фердинанд и Луиза, сильнее коварства любовь!".

Успех "Коварства и любви" внешне мог соперничать с "Разбойниками". И эта драма прочно вошла в театральный репертуар. При всей разнице между ними, три ранние драмы образуют идейное и художественное единство. Именно они закрепили за Шиллером славу пламенного поборника свободы. В 1792 году революционное правительство Франции присвоило автору "Разбойников" почетное звание гражданина французской республики.

Положение Шиллера в Мангейме оставалось трудным и неустойчивым. Отношения с Дальбергом и с труппой все более осложнялись, жалованья не хватало, да и контракт не был продлен, на Шиллера наседали кредиторы. Обострилась общеполитическая обстановка в Мангейме. Предпринятое им издание журнала "Рейнская Талия" (в нем печатались его теоретические статьи о театре и отрывки из "Дон Карлоса") не помогло ему поправить материальные дела. Он решил покинуть Мангейм и в 1785 году отправился в Лейпциг, куда пригласил его страстный поклонник его творчества Готфрид Кернер. Дружбу с ним Шиллер сохранил до конца дней. Последующие годы Шиллер жил то в Лейпциге, то в Дрездене, то в Веймаре; в это время он написал много стихов, статей, продолжил работу над "Дон Карлосом". В 1785 году был написан гимн "К радости", воспевающий гармоничное единение людей: "Обнимитесь, миллионы! Слейтесь в радости одной!" - взывает поэт ко всему человечеству. Его текст был использован Бетховеном в финале Девятой симфонии. В 1789 году благодаря покровительству веймарского герцога Карла Августа Шиллеру удалось получить должность профессора истории в Йенском университете, который ныне носит его имя. Жизнь Шиллера обрела стабильность, но его здоровье было сильно подорвано лишениями минувших лет.

"Дон Карлос" - трагедия, которая явилась новым словом в творческом развитии поэта и в мировой драматургии. Это первая драма Шиллера, написанная стихами (пятистопным ямбом). В своих последующих драмах, созданных после десятилетнего перерыва, он будет придерживаться стихотворной формы. Меняется подход и к истории, и к выбору материала. Поначалу новаторство Шиллера современники не разглядели и находили, что новая его драма написана в шекспировской манере. Н.М. Карамзин, путешествуя по Западной Европе, посмотрев 5 июля 1789 года в Веймарском театре "Дон Карлоса", записал себе: "Сия трагедия есть одна из лучших драматических пьес и вообще прекрасна. Автор пишет в шекспировском духе". Однако в последующем ее начали противопоставлять - и не без основания - шекспировскому стилю.

Первоначально Шиллер хотел сосредоточить внимание на драматическом конфликте в сцене испанского короля Филиппа II - любви его сына инфанта дона Карлоса к своей молодой мачехе Елизавете Французской, ранее предназначавшейся ему в жены. Источником для Шиллера послужила новелла французского писателя Сен-Реаля (1672). Однако по мере работы над драмой центр тяжести переместился на вопросы политической истории Европы XVI века, осмысленные в духе просветительских идей, и на проблемы нравственного плана.

Когда Шиллер завершил последнюю редакцию трагедии, он почувствовал, как он потом писал в "Письмах о "Дон Карлосе", что сам конфликт - столкновение различных мировоззрений - потребовал иной формы: "Многим предмет этот может показаться слишком серьезным для драматического воплощения, и если они рассчитывали встретить только изображение страсти, то я, конечно, обманул их ожидания; но мне показалось, что стоит, пожалуй, перенести в область искусства истины, священные для всякого, кому дорого человечество, но бывшие до сих пор достоянием одной науки". Говоря современным языком, "Дон Карлос" - интеллектуальная трагедия.

Герцог Веймарский Карл Август решил превратить свою столицу в центр культуры, в Немецкие Афины. Туда по его приглашению уже переехали Гете, Виланд и Гардер. Герцог дал высокую оценку "Дон Карлосу" и присвоил Шиллеру звание гофранта, придворного советника. 21 июля 1787 года Шиллер переезжает в Веймар.

В это время из-под его пера выходят такие произведения, как "История отпадения Нидерландов", продолжил роман "Духавинец" (о Калиостро), написал ряд статей, стихов.

Получив через посредство Гете внештатную профессуру в Йенском университете, он проявил себя как историк в обширном труде "История Тридцатилетней войны" (1791-1793). Тогда же у него возник замысел драмы на ту же тему, но осуществил он его только через несколько лет - трилогия "Валленштейн" была завершена в 1799 году.

В 1794 году начинается сближение Гете и Шиллера. До этого их встречи и отношения носили лишь эпизодический характер. Их разделял и возраст, и общественное положение, и разные принципы творчества.

Гете - материалист, к тому же естествоиспытатель. Шиллер, ощущавший движение живой природы, больше склонялся к идеализму, он любил отвлеченные размышления.

Вот как описывает Гете их первую встречу-спор: "Я с жаром стал излагать ему теорию метаморфозы растений и, взяв перо, несколькими штрихами набросал для наглядности символическое растение. Он слушал с большим вниманием и расположением. Однако когда я закончил, он покачал головой и сказал: "Это не опыт, это только идея". Я насторожился с некоторым неудовольствием, так как в этих словах наиболее резко выразились наши разногласия... Во мне готов был пробудиться старый гнев, но я овладел собой и ответил: "Мне приятно, что, сам того не ведая, я имею идеи и вижу их глазами".

Может быть, эта метко сказанная шутка смягчила разногласия и сблизила их. Гете впервые почувствовал "силу обаяния Шиллера, которая приковывала всех, кто общался с ним".

В этот период Шиллером написана большая работа "О наивной и сентиментальной поэзии" (1795); серия баллад (1797) и так далее.

Последнее десятилетие жизни Шиллера вновь наполнено драматургической деятельностью.

Замысел "Валленштейна" зародился в период интенсивного труда над "Историей Тридцатилетней войны", но никак не удавалось довести работу до конца.

С начала Шиллер набросал драму прозой, но такая манера его не удовлетворяла. 23 октября 1796 года он писал Гете: "Я за "Валленштейна", но все еще брожу вокруг да около, жду мощной руки, которая бросила бы меня в самую гущу". Рука, то есть стимул, - стихотворная форма, к которой он и прибег.

Почти 2 года - 1797 и 1798 г.г. - продолжалась поэтическая переработка и переосмысление всей трагедии, которая все разрасталась и расширялась. По совету Гете Шиллер разделил ее на две части, а в окончательном варианте - на три: "Лагерь Валленштейна" - своеобразный пролог, "Пикколомини" и "Смерть Валленштейна".

Главный герой трилогии Альбрехт Валленштейн, лицо историческое, с 1625 года - генералиссимус, главнокомандующий армией Австрийской империи, боровшийся во время тридцатилетней войны (1618-1648) с коалицией протестантских государств, во главе которой стояла Швеция. По обвинению в сношениях с неприятелем он был отстранен от командования и убит своими офицерами.

Эти исторические факты вдохновили Шиллера на создание современной философской трагедии. Сам сюжет ее - заговор Валленштейна против австрийского императора - подсказан поэту конкретными событиями 90-х годов XVIII века. Некоторые исследователи даже указывают, что Шиллер предугадал измену Наполеона Бонапарта Французской республике.

Пафос "Валленштейна" в утверждении гуманистического общественного и эпического идеала, который с особой ясностью выражен молодым Максом, в идее неодолимости исторического прогресса.

Вслед за "Валленштейном" Шиллер написал "Марию Стюарт" (1801); "Орлеанскую деву" (1803); "Мессинскую невесту" (1803) и "Вильгельма Теля" (1804). Драма из русской истории "Димитрий" осталась незаконченной.

"Марию Стюарт" Шиллер писал, имея в виду конкретных актеров Веймарского театра, с которыми у него установились тесные связи. Чтобы быть ближе к театру, он в начале декабря 1799 года переехал в Веймар. Материальная жизнь поэта в Веймаре улучшилась не на много, и ему приходилось, несмотря на обострение болезни, много и постоянно трудиться.

Откинув в сторону печальную трагедию, он взялся за перевод шекспировского "Макбета", за три месяца сделал его и предложил Вейморовскому театру, и сразу же возобновил работу над "Марией Стюарт", которую завершил довольно быстро - в начале июня 1800 года.

Действие трагедии сосредоточено вокруг последних трех дней жизни шотландской королевы. Мария Стюарт томится в тюремном замке. Уже в первых сценах ей объявляют, что участь ее предрешена. Пришедший к ней страж повелевает: "Сведите ваши счеты с небесами". Тут-то и завязывается трагический узел. Шиллер сразу же намекает, какая ожесточенная политическая борьба велась и ведется вокруг шотландской королевы, под знаменем которой собрались все силы, противоборствующие Англии.

В отличие от широкого эпического размаха трилогии "Валленштейн", "Мария Стюарт" - трагедия более замкнутая и необычайно сценическая. Закончив ее, Шиллер написал одному из своих друзей: "Я начинаю, наконец, овладевать сущностью драматургии и знанием своего ремесла".

Трагедия поражает величавой простотой структуры, мастерством психологического анализа и эпического содержания, великолепием и разнообразием ритма и стиха.

"Мария Стюарт" стала наиболее театральной шиллеровской пьесой, ее, кажется, больше остальных его пьес ставят на сцене. Величайшие актрисы мира, начиная с Рашель, Сары Бернар, Марии Ермоловой, исполняют главную роль на сценах различных театров.

В 90-х годах, в пору интенсивных творческих испытаний, Шиллер не раз высказывал желание обработать национально-героический сюжет, пологая, что отечественный материал ближе и доступнее, чем иностранный. Однако такого подходящего сюжета он не нашел, но, считая своим долгом возродить в народе героический дух, обратился к славным страницам освободительной борьбы народов других стран и создал замечательные драмы "Орлеанская Дева" и "Вильгельм Телль".

Широкий интерес в XVIII веке вызвала сатирическая поэма Вольтера "Орлеанская девственница", в которой осмеяна "поповская легенда" о Жанне д'Арк как о посланнице бога. Поэтическая трагедия Шиллера задумана как противовес вольтеровскому толкованию. Ознакомившись с историческими фактами, он составил несколько вариантов пьесы, которые, однако, его не удовлетворили.

После долгих раздумий Шиллер изобрел свою версию, о которой писал Гете в конце декабря 1800 года: "Историческое мною преодолено, и все же оно использовано, насколько я могу судить, с возможным обхватом: все мотивы поэтические и большей частью наивного рода".

Воодушевленный найденной им версией, Шиллер писал 5 января 1801 года Кернеру: "Моя трагедия приобретает красивый вид. Сам сюжет не дает мне остыть. Он близок моему сердцу, и в работу я вкладываю всю душу..." Уже в апреле того же года трагедия была окончена.

После "Орлеанской девы" Шиллер взялся за драматизацию другого сюжета, связанного с национально-освободительной борьбой на сей раз швейцарского народа. Но до "Вильгельма Телля" Шиллер написал в 1803 году трагедию "Мессинская невеста", в которой он блеснул еще одной гранью своего дарования. Трагедия эта - экспериментальная, в классических формах, то есть в манере знаменитых древнегреческих трагедий.

"Вильгельм Телль" - драма, ставшая лебединой песней Шиллера. С первых шагов своих в драматургии он стремился к гармоническому героическому идеалу - создать такой образ, который был бы лишен всякой позы, внешнего эффекта, поддельного достоинства. В конце концов он нашел такого идеального героя в гуще народа.

Вильгельм Телль - герой легендарный, попытки швейцарских и немецких историков найти убедительные подтверждения его действительной жизни пока не привели к успеху. В Швейцарии издавна бытовало сказание о метком охотнике, сбившем яблоко с головы. Имя стрелка с течением времени увязалось в народном сознании с освободительной борьбой швейцарских кантонов против австрийского нашествия, успешно завершившейся в начале XIV столетия. Шиллер много читал об этих событиях, но толчок к драме дали ему рассказы Гете.

Постановки пьесы сначала в Веймарском театре 17 марта 1804 года, а затем в Берлинском были восторженно встречены. На другом, левом, берегу Рейна уже собиралась наполеоновская армия, готовая вступить в пределы Германии, и содержавшаяся в исторической драме идея единства перед угрозой иностранного нашествия звучала весьма вовремя и призывно.

 Созданные Шиллером произведения от пройденных почти двух веков не только не померкли, а продолжают вдохновлять читателей и зрителей всего мира в их чаяниях обрести человеческое достоинство и лучшую, свободную жизнь.


А теперь - стихи. Наслаждайтесь.

        МУЖИЦКАЯ СЕРЕНАДА

        Слышишь? Выгляни в окно!
           Средь дождя и мрака
        Я торчу давным-давно,
           Мерзну, как собака.
        Ну и дождь! Потоп кругом!
        Барабанит в небе гром.
           Спрятаться куда бы?
        До чего же ливень зол!
        Мокнут шляпа и камзол
           Из-за вздорной бабы.
        Дождь и гром. В глазах черно.
        Слышишь? Выгляни в окно!

        К черту! Выгляни в окно!
           Холод сводит скулы.
        Месяц спрятался. Темно.
           И фонарь задуло.
        Слышишь? Если, на беду,
        Я в канаву упаду -
           Захлебнуться можно.
        Темнота черней чернил.
        Дьявол, знать, тебя учил
           Поступать безбожно!
        Дождь и гром. В глазах черно.
        Баба, выгляни в окно!

        Дура, выгляни в окно!
           Ах, тебе не жалко?
        Я молил, я плакал, но -
           Здесь вернее палка.
        Иль я попросту дурак,
        Чтоб всю ночь срамиться так
           Перед целым светом?
        Ноют руки, стынет кровь,-
        Распроклятая любовь
           Виновата в этом!
        Дождь и гром. В глазах черно.
        Стерва, выгляни в окно!

        Тьфу ты, черт! Дождусь ли дня?...
           Только что со мною?
        Эта ведьма на меня
           Вылила помои!
        Сколько я истратил сил,
        Холод, голод, дождь сносил
           Ради той чертовки!
        Дьявол в юбке!.. Хватит петь!
        Не намерен я терпеть
           Подлые издевки.
        Дождь и ветер! Шут с тобой!
        Баста! Я пошел домой!

        Перевод Л. Гинзбурга.

        Фридрих Шиллер. Лирика.
        Москва, "Художественная
        Литература", 1964.


        ПРОШЕНИЕ

        Мой дар иссяк, в мозгу свинец,
        И докурилась трубка.
        Желудок пуст. О мой творец!
        Как вдохновенье хрупко!

        Перо скребет и на листе
        Кроит стихи без чувства.
        Где взять в сердечной пустоте
        Священный жар исскуства?

        Как высечь мерзнущей рукой
        Стих из огня и света?
        О Феб, ты враг стряпни такой,
        Приди согрей поэта!

        За дверью стирка. В сотый раз
        Кухарка заворчала.
        А я - меня зовет Пегас
        К садам Эскуриала.

        В Мадрид, мой конь!- И вот Мадрид.
        О, смелых дум свобода!
        Дворец Филипппа мне открыт,
        Я спешился у входа.

        Иду и вижу: там, вдали,
        Моей мечты созданье,
        Спешит принцесса Эболи
        На тайное свиданье.

        Спешит в объятья принца пасть,
        Блаженство предвкушая.
        В ее глазах - восторг и страсть,
        В его - печаль немая.

        Уже триумф пьянит ее,
        Уже он ей в угоду...
        О дьявол! Мокрое белье
        Вдруг шлепается в воду!

        И нет блистательного сна,
        И скрыла тьма принцессу.
        Мой бог! Пусть пишет сатана
        Во время стирки пьесу!

        Перевод В.Левика.

        1785

        Фридрих Шиллер. Лирика.
        Москва, "Художественная
        Литература", 1964.


        БОГИ ГРЕЦИИ

        В дни, когда вы светлый мир учили
        Безмятежной поступи весны,
        Над блаженным племенем царили
        Властелины сказочной страны,-
        Ах, счастливой верою владея,
        Жизнь была совсем, совсем иной
        В дни, когда цветами, Киферея,
        Храм увенчивали твой!

        В дни, когда покров воображенья
        Вдохновенно правду облекал,
        Жизнь струилась полнотой творенья,
        И бездушный камень ощущал.
        Благородней этот мир казался,
        И любовь к нему была жива;
        Вещим взорам всюду открывался
        След священный божества.

        Где теперь, как нас мудрец наставил,
        Мертвый шар в пространстве раскален,
        Там в тиши величественной правил
        Колесницей светлой Аполлон.
        Здесь, на высях, жили ореады,
        Этот лес был сенью для дриад,
        Там из урны молодой наяды
        Бил сребристый водопад.

        Этот лавр был нимфою молящей,
        В той скале дочь Тантала молчит,
        Филомела плачет в темной чаще,
        Стон Сиринги в тростнике звучит;
        Этот ключ унес слезу Деметры
        К Персефоне, у подземных рек;
        Зов Киприды мчали эти ветры
        Вслед отшедшему навек.

        В те года сынов Девкалиона
        Из богов не презирал никто;
        К дщерям Пирры с высей Геликона
        Пастухом спускался сын Лето.
        И богов, и смертных, и героев
        Нежной связью Эрос обвивал,
        Он богов, и смертных, и героев
        К аматунтской жертве звал.

        Не печаль учила вас молиться,
        Хмурый подвиг был не нужен вам;
        Все сердца могли блаженно биться,
        И блаженный был сродни богам.
        Было все лишь красотою свято,
        Не стыдился радостей никто
        Там, где пела нежная Эрато,
        Там, где правила Пейто.

        Как дворцы, смеялись ваши храмы;
        На истмийских пышных торжествах
        В вашу честь курились фимиамы,
        Колесницы подымали прах.
        Стройной пляской, легкой и живою,
        Оплеталось пламя алтарей;
        Вы венчали свежею листвою
        Благовонный лен кудрей.

        Тирсоносцев радостные клики
        И пантер великолепный мех
        Возвещали шествие владыки:
        Пьяный Фавн опережает всех;
        Перед Вакхом буйствуют менады,
        Прославляя плясками вино;
        Смуглый чашник льет волну отрады
        Всем, в чьем кубке сухо дно.

        Охранял предсмертное страданье
        Не костяк ужасный. С губ снимал
        Поцелуй последнее дыханье,
        Тихий гений факел опускал.
        Даже в глуби Орка неизбежной
        Строгий суд внук женщины творил,
        И фракиец жалобою нежной
        Слух эриний покорил.

        В Елисейских рощах ожидала
        Сонмы теней радость прежних дней;
        Там любовь любимого встречала,
        И возничий обретал коней;
        Лин, как встарь, былую песнь заводит,
        Алкестиду к сердцу жмет Адмет,
        Вновь Орест товарища находит,
        Лук и стрелы - Филоктет.

        Выспренней награды ждал воитель
        На пройденном доблестно пути,
        Славных дел торжественный свершитель
        В круг блаженных смело мог войти.
        Перед тем, кто смерть одолевает,
        Преклонялся тихий сонм богов;
        Путь пловцам с Олимпа озаряет
        Луч бессмертных близнецов.

        Где ты, светлый мир? Вернись, воскресни,
        Дня земного ласковый расцвет!
        Только в небывалом царстве песни
        Жив еще твой баснословный след.
        Вымерли печальные равнины,
        Божество не явится очам;
        Ах, от знойно-жизненной картины
        Только тень осталась нам.

        Все цветы исчезли, облетая
        В жутком вихре северных ветров;
        Одного из всех обогащая,
        Должен был погибнуть мир богов.
        Я ищу печально в тверди звездной:
        Там тебя, Селена, больше нет;
        Я зову в лесах, над водной бездной:
        Пуст и гулок их ответ!

        Безучастно радость расточая,
        Не гордясь величием своим,
        К духу, в ней живущему, глухая,
        Не счастлива счастием моим,
        К своему поэту равнодушна,
        Бег минут, как маятник, деля,
        Лишь закону тяжести послушна,
        Обезбожена земля.

        Чтобы завтра сызнова родиться,
        Белый саван ткет себе она,
        Все на той же прялке будет виться
        За луною новая луна.
        В царство сказок возвратились боги,
        Покидая мир, который сам,
        Возмужав, уже без их подмоги
        Может плыть по небесам.

        Да, ушли, и все, что вдохновенно,
        Что прекрасно, унесли с собой,-
        Все цветы, всю полноту вселенной,-
        Нам оставив только звук пустой.
        Высей Пинда, их блаженных сеней,
        Не зальет времен водоворот:
        Что бессмертно в мире песнопений,
        В смертном мире не живет.

        1788

        Фридрих Шиллер. Лирика.
        Москва, "Художественная
        Литература", 1964.


        ВОСХИЩЕНИЕ ЛАУРОЙ

        О Лаура! Я парю над миром,
        Я небесным осиян эфиром:
        То в глаза мне заглянула ты.
        Упиваюсь ароматом рая,-
        Это взор твой вспыхнул, отражая
        В яркой бирюзе мои черты.

        Я внимаю пенью лир надзвездных,
        Гимну сфер, вращающихся в безднах,
        С музой сочетаюсь в забытьи,-
        Это, медля, как в блаженной муке,
        Неохотно покидают звуки
        Губы сладострастные твои.

        Вот амуры над тобой взлетели,
        Опьянев от песни, пляшут ели,
        Словно душу в них вдохнул Орфей.
        Полюсы вращаются быстрее,-
        Это ты, подобна легкой фее,
        Увлекла их пляскою своей.

        Ты с невольной лаской улыбнулась,-
        И в граните, в мраморе проснулась
        Жизни теплая струя.
        Дивной явью стал мой сон заветный:
        Это мне Лауры взор ответный
        Молвил: "Я твоя!"

        1781

        Фридрих Шиллер. Лирика.
        Москва, "Художественная
        Литература", 1964.


        РУССО

        Монумент, возникший злым укором
        Нашим дням и Франции позором,
        Гроб Руссо! Склоняюсь пред тобой!
        Мир тебе, мудрец, уже безгласный!
        Мира в жизни ты искал напрасно,-
        Мир нашел ты, но в земле сырой.

        Язвы мира век не заживали:
        Встарь был мрак - и мудрых убивали,
        Нынче - свет, а меньше ль палачей?
        Пал Сократ от рук невежд суровых,
        Пал Руссо... но от рабов Христовых,
        За порыв создать из них людей!

        1781

        Фридрих Шиллер. Лирика.
        Москва, "Художественная
        Литература", 1964.


        ВЛАСТЬ ПЕСНОПЕНИЯ

        Вот, грохоча по кручам горным,
        Потоки ливня пролились,
        Деревья вырывая с корнем
        И скалы скатывая вниз.
        И, страхом сладостным объятый,
        Внимает путник шуму вод.
        Он слышит громкие раскаты,
        Но где исток их - не поймет.
        Так льются волны песнопенья,
        Но тайной скрыто их рожденье.

        Кто из покорных вещим девам,
        Что тянут жизни нить в тиши,
        К волшебным не склонял напевам
        Певцом разбуженной души.
        Одной лишь силой вдохновенья
        Он, как божественным жезлом,
        Свергает в адские селенья,
        Возносит к небу с торжеством,
        Сердцами чуткими играя
        Меж скорбью и блаженством рая.

        Как в мир ликующих нежданно,
        Виденьем страшным, на порог
        Стопою тяжкой великана
        Необоримый всходит рок,
        И вмиг смолкают гул и крики
        Под грозным взором пришлеца,
        И ниц склоняются владыки,
        И маски падают с лица,
        И перед правдой непреложной
        Бледнеет мир пустой и ложный,-

        Так человек: едва лишь слуха
        Коснется песни властный зов,
        Он воспаряет в царство духа,
        Вседневных отрешась оков.
        Там, вечным божествам подобный,
        Земных не знает он забот,
        И рок ему не страшен злобный,
        И власть земная не гнетет,
        И расправляются морщины -
        Следы раздумий и кручины.

        Как сын, изведав боль разлуки
        И совершив обратный путь,
        В слезах протягивает руки,
        Чтоб к сердцу матери прильнуть,-
        Так странник, песнею ведомый,
        Спешит, покинув чуждый свет,
        Под тихий кров родного дома,
        К отрадам юношеских лет,
        От леденящих правил моды
        В объятья жаркие природы.

        1795

        Фридрих Шиллер. Лирика.
        Москва, "Художественная
        Литература", 1964.


        ПРОГУЛКА

        Здравствуй, моя гора с красноватой блещущей высью,
           Здравствуй, солнце, чей свет мягко ее озарил!
        Вас я приветствую, нивы, тебя, шелестящая липа,
           И на упругих ветвях звучный и радостный хор;
        Здравствуй и ты, лазурь, объявшая неизмеримо
           Бурые склоны горы, темную зелень лесов
        И - заодно - меня, кто бежал из темницы домашней
           И от избитых речей ищет спасенья в тебе.
        Током животворящим твой воздух меня пронимает,
           Крепнет мой жаждущий взор в блеске могучих лучей.
        Густо в долине цветущей блестят переливные краски,
           Но пестротою ничуть не оскорбляется глаз.
        Вольно луг расстилает свой пышный ковер, и далеко
           В зелени свежей по нем сельская вьется тропа.
        Пчелка, жужжа, снует деловито; на клевере красном
           Сонно дрожит мотылек, слабым повиснув крылом.
        Жгут меня стрелы солнца; в просторах - ни дуновенья,
           Трель жаворонка лишь в воздухе ясном журчит.
        Вот зашумело в ближних кустах,- качнулись вершины
           Ольх, и волна пронеслась по серебристой траве.
        Благоуханная ночь обступает меня, и в прохладу
           Под восхитительный свод буки густые зовут.
        В тайне леса из глаз исчезает ландшафт на мгновенье,
           Вьется тропинка змеей, в гору все выше ведя.
        Только украдкой свет сквозь решетку листвы проникает,
           И, улыбаясь, лазурь блещет порой сквозь нее.
        Но разрывается полог внезапно, и проредь лесная
           С шумом назад отдает взору сияние дня.
        Необозримая даль разливается передо мною,
           И, голубея во мгле, мир замыкает гора.
        Там, внизу, у подножья горы, ниспадающей круто,
           Зеленоватый поток зыблет свои зеркала.
        Воздух вокруг меня беспределен; на небо взглянешь -
           И помутится в глазах; в бездну заглянешь - замрешь.
        Но промеж высоты и бездны, сердцем спокоен,
           Путник неспешно идет по безопасной тропе.
        Берег богатый с улыбкой бежит ко мне издалека,
           Славит живые труды пышно разубранный дол.
        Видишь вон те полоски? То межи крестьянских владений,
           Кинула пестрый ковер матерь Деметра на них.
        Древний закон дружелюбный, начертанный роду людскому,
           С дней, как любовь, отлетев, медный покинула век.
        Но в размежеванном поле вьет петли, как прежде, тропинка,
           То пропадает в лесу, то неуклонно ползет
        В гору, полоской мелькая, связующей разъединенных.
           Плавно по гладкой реке вниз потянулись плоты.
        Слышны на сотни ладов колокольчики стад средь равнины,
           Эхом продлен пастуха уединенный напев.
        Шумные села венчают поток - то в частый кустарник
           Прячутся, то, наклонясь, в бездну глядят с крутизны.
        Здесь еще с пашней в соседстве живет человек неразлучно,
           И окружают поля сельский домишко его.
        Затканы цепкой лозою оконные низкие рамы,
           Нежно древесная ветвь бедный шалаш обняла.
        Сельский счастливый народ! Порывов бурных не зная,
           Весело с полем своим делишь ты скромный удел.
        Все помышленья твои ограничены жатвою мирной,
           Ровно, как будничный труд, жизнь твоя льется всегда.
        Кто ж похищает внезапно картину прелестную? Чуждый
           Распространяется дух быстро по чуждым полям.
        Обособляется то, что, любя, мешалось недавно,
           Равенству прежних времен классы на смену идут.
        Вижу перед собой поколенье тополей гордых,
           В пышном порядке ряды вдаль протянули они.
        Всюду там правильность, всюду там выбор, всюду различье,
           Свита почтительных слуг, особняком - властелин.
        Дивно светясь, купола возвещают о нем издалека,
           Тяжко из чрева скалы башенный город растет.
        Из первозданных лесов в пустыню изгнаны фавны,
           Но поколенье дало камню высокую жизнь.
        Сходится ближе теперь человек с человеком. Теснее
           Стал окружающий мир, внутренний - шире, полней.
        Глянь, как в огненной схватке кипят упорные силы;
           Чем напряженней их спор, тем будет крепче союз.
        Тысячу рук оживляет единый дух, и ревниво
           В тысяче верных грудей сердце пылает одно.
        Бьется, пылает оно за отеческий край, за уставы
           Предков, чьи кости лежат в этой бесценной земле.
        Сходят с небес чередою блаженные боги - и ждет их
           Сень благолепных жилищ там, за священной чертой.
        Каждый является с даром чудесным: всех прежде - Церера
           Смертному плуг дарит, якорь приносит Гермес,
        Бахус - гроздь винограда, Минерва - отросток оливы,
           И боевого коня мощный ведет Посейдон.
        Львов в колесницу запрягши, гражданкой вольной въезжает
           Матерь Кибела в проем гостеприимных ворот.
        Камни святые, познаний рассадники! Нравы смягчая,
           Дальним морским островам слали вы семя искусств.
        Бодро у этих ворот мудрецы возвещали законы,
           Храбрые пылко рвались в бой за пенаты свои.
        С этой стены неотрывно вослед уходящим глядели
           Матери скорбной толпой, к сердцу младенцев прижав;
        После с молитвой они повергались пред алтарями,
           Славы, победы прося и возвращенья мужьям.
        Вы победили в бою, но назад вернулась лишь слава,
           Память о вас бережет красноречивый гранит:
        «Путник, придя в Лакедемон, скажи согражданам нашим,
           Что полегли мы костьми, как повелел нам закон».
        Спите спокойно, друзья! Напоенная вашею кровью,
           Блещет олива в цвету, пашня пускает ростки.
        Вольно творит ремесло, наслаждаясь плодами усилий,
           Встав из речных камышей, бог голубой закивал.
        В дерево входит со свистом секира, стонет дриада,
           Грузно с вершины горы рушится ствол вековой.
        Окрылена рычагом, устремилась глыба с утеса,
           В тайные недра земли с лампой нырнул рудокоп.
        Мерно и звонко стучит в наковальню молот циклопов,
           И под могучей рукой искрами брызжет металл.
        Пляшет веретено, золотистым льном обвитое,
           С шумом меж нитей тугих носится ткацкий челнок.
        Эхо разносит по рейду крик лоцмана; в дальние страны
           Ждут отправленья суда с грузом домашних трудов,
        Весело тянутся в гавань другие с дарами чужбины,-
           Веет нарядный венок на высочайшей из мачт.
        Что за кипенье на рынках, исполненных радостной жизни,
           Ах, что за смесь языков, странно волнующих слух!
        Вот на подмостки купец высыпает богатства земные -
           Все, что под знойным лучом Африка произвела,
        Что в Аравийском краю вскипает, копится в Фуле,-
           И Амалтея добром переполняет свой рог.
        Счастие здесь родит детей небесных таланту,
           Благоволеньем богов бурно искусства растут,
        Жизнью воспроизведенной художник радует взоры,
           Камень, ожив под резцом, заговорил по-людски.
        Свод рукотворных небес утвержден на столбах ионийских,
           В стены свои Пантеон весь заключает Олимп.
        Легче летящей Ирисы, стрелы стремительней арка
           Круто перенеслась через ревущий поток.
        В уединенье мудрец фигуры циркулем чертит:
           Дерзок и неутомим, он проникает умом
        В силу материи, в дух, в любовь и презренье магнита,
           Ловит он в воздухе звук, он разлагает лучи,
        В чуде случайностей ищет причины закономерной,
           Хочет явлений хаос в стройность и мир привести.
        Буквами в голос и плоть облекаются мысли немые,
           И говорящий листок с ними плывет сквозь века.
        Тает туман заблуждений пред взором, широко раскрытым,
           Образы хмурых ночей тонут в сиянье дневном.
        Рвет оковы свои человек-счастливец, но вместе
           С узами страха, чтоб он повод стыда не порвал,-
        «Воли!» - взывает рассудок, «Свободы!» - вторят желанья,-
           Бешено рвутся они прочь от природы святой.
        Ах, средь бури исчез тот бдительный якорь, который
           У побережий держал; волны швыряют пловца
        И в беспредельность несут; потерян из виду берег,
           Пляшет без мачт и руля челн по горам водяным.
        В тучи зарывшись, погасли Медведицы кормчие звезды,
           Всюду, куда ни глянь, властвует хаос один.
        Правда из речи исчезла, из жизни вера и верность
           Скрылись, и ложь на устах клятвой священной звучит.
        В крепкие связи сердец, в любовные тайны впускает
           Жало свое Сикофант, разъединяет друзей.
        Вот пожирающий взгляд вероломство в невинность вперило,
           Вот злодеянье своим жгучим укусом мертвит.
        Мысли продажные в душах растленных; любовь отрешилась
           От благородства, и нет в чувствах свободы былой.
        Низкий присвоил обман святые черты твои, Правда,
           Он у природы украл лучшие те голоса,
        Что неимущее сердце в порывах дружбы открыло;
           Честному чувству теперь - выход в безмолвье одном.
        Право кичится на пышной трибуне, в лачуге - согласье.
           И привиденье - закон - стражем у трона стоит.
        Множество лет и столетий мумия существовала,
           Обликом ложным своим жизни противостоя,
        Но пробудилась природа, могучею медною дланью
           Двинула в полый костяк время с нуждой заодно,-
        И, уподобясь тигрице, что, клетку стальную разрушив,
           Вдруг вспоминает, грозна, сень нумидийских лесов,
        Гневно на зло человек ополчился и под остывшим
           Пеплом города вновь ищет природы родной.
        О, раздвиньтесь же, стены, и дайте пленнику выход,
           Вот он, спасенный, бежит в лоно забытых полей.
        Где я? Исчезла тропинка. Глубоко зияют ущелья
           Передо мной и за мной, переграждая мне путь.
        Сзади остались сады, провожатых кустов вереницы,
           Скрылся из глаз любой след человеческих рук.
        Только материю вижу, откуда росток свой пускает
           Жизнь, одичалый базальт ждет чудотворной руки.
        С ревом и шумом несется поток по ребрам утесов
           И под корнями дерев путь пролагает себе.
        Дико и страшно здесь! Одинокий в пустыне воздушной,
           Только орел висит, мир с облаками связав.
        Здесь ни один ветерок не доносит ко мне на вершину
           Отзвука дальних людских радостей или скорбей.
        Но неужели один я?- О нет, я с тобою, природа,
           Ах, я на сердце твоем - это был только лишь сон;
        Грозной картиною жизни мне ужас невольный внушал он,
           Рухнула в дол с крутизны мрачная греза моя.
        Здесь, на твоем алтаре, очищаются все мои чувства,
           И молодеет мой дух, полный веселых надежд.
        Цель и намеренья вечно меняет властная воля,
           И повторяются век, круговращаясь, дела.
        Но, молодая всегда, ты, природа, во всех измененьях
           Благочестиво хранишь древний закон красоты.
        Все, что тебе доверяет младенец резвый и отрок,
           Чистой и верной рукой мужу ты передаешь;
        Разные возрасты жизни ты кормишь грудью единой;
           И под одной синевой и по одной мураве
        Бродят совместно с близкими также и дальние роды.
           Видишь - сияет светло солнце Гомера и нам!

        Пер. Д.Бродского.

        1795

        Фридрих Шиллер. Лирика.
        Москва, "Художественная
        Литература", 1964.


        
« Последнее редактирование: Ноябрь 10, 2010, 18:48:51 от Тимофей Перевезенцев » Записан

Страниц: [1]   Вверх
  Печать  
 
Перейти в:  


Комплексный интернет-маркетинг для предпринимателей и стартапов Агентство DeepMarketing.ru
Powered by SMF | SMF © 2006-2008, Simple Machines LLC