Страниц: [1]   Вниз
  Печать  
Автор Тема: Альфонс де Ламартин. 21 октября  (Прочитано 3456 раз)
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
Тимофей Перевезенцев
Модератор форума
Завсегдатай форума
***
Offline Offline

Пол: Мужской
Сообщений критики: 0
Стихотворений: 5
Всего сообщений: 469


Человек из Кемерово...


« Тема: Октябрь 21, 2010, 17:04:44 »

    Всем привет. 21 октября  - День французского романиста  Альфонса де Ламартина. С юношеских лет любимая и часто читаемая книга – Евангелие. Особенную роль в жизни Ламартина играла любовь к молодой женщине, воспетой им под именем Эльвиры; она рано умерла, и грустные мечты об утраченном счастье наложили на поэзию печать меланхолии и заставили его искать утешения в Боге.
 


ПРИЗЫВАНИЕ
О ты, которая мне в душу заглянула,
Как странница земли, как горний серафим
Твоя любовь лучом во тьме блеснула
Глазам восторженным моим.
Явися мне, прелестное созданье,
Скажи мне имя, родину и цель:
Земля ль твоя святая колыбель,
Иль ты небесное дыханье?

Не завтра ль озарит тебя веков светило,
Или тебя здесь небо осудило
Идти в изгнании по трудному пути?..
Ах, кто б ты ни была, с каким бы назначеньем,
О дочь земли иль гостья горних мест,
Позволь мне жизнь с твоим боготвореньем
Тебе, как дар любви моей, принесть!
Когда ты на земле здесь с нами остаешься,
Будь мне подругою — и знай, что я тот прах
Целую, где земли ты ножкою коснешься;
Но если ты на миг один у нас в гостях
И скоро к ангелам на ангельских крылах,
Любив меня лишь миг, на небо вознесешься,
То вспомни обо мне в блаженных небесах.


    Примечательно, что в литературе страны, пережившей невероятные потрясения революции, на первом этапе в основном появляются произведения, в которых практически отсутствует сюжетная напряженность. Очевидно, сказывается усталость нации после катастроф реальной действительности. Внимание писателей занимают чувства, причем не просто эмоции, но их высшее выражение - страсти. В этот период и Шекспир — кумир романтиков всех стран, известный Франции в очень несовершенном переводе, воспринимается только как создатель невероятных ситуаций, необыкновенных страстей.

ЗЛОБНЫЙ ГЕНИЙ
Когда, задумчивый, унылый,
Сижу с тобой наедине
И, непонятной движим силой,
Лью слезы в сладкой тишине;
Когда во мрак густого бора
Тебя влеку я за собой;
Когда в восторгах разговора
В тебя вселяюсь я душой;
Когда одно твое дыханье
Пленяет мой ревнивый слух;
Когда любви очарованье
Волнует грудь мою и дух;
Когда главою на колена
Ко мне ты страстно припадешь
И кудри пышные гебена
С небрежной негой разовьешь,
И я задумчиво покою
Мой взор в огне твоих очей,—
Тогда невольною тоскою
Мрачится рай души моей.
Ты окропляешь в умиленьи
Слезой горячею меня;
Но и в сердечном упоеньи
В восторге чувств страдаю я.
«О мой любезный! ты ли муки
Мне неизвестные таишь? —
Вокруг меня обвивши руки,
Ты мне печально говоришь. —
Прошу за страсть мою награды!
Открой мне, милый, скорбь твою!
Бальзам любви, бальзам отрады
Тебе я в сердце излию!»
Не вопрошай меня напрасно,
Моя владычица, мой бог!
Люблю тебя сердечно, страстно —
Никто сильней любить не мог!
Люблю... но змий мне сердце гложет;
Везде ношу его с собой,
И в самом, счастии тревожит
Меня какой-то гений злой.
Он, он мечтой непостижимой
Меня навек очаровал
И мой покой ненарушимый,
И нить блаженства разорвал.
«Пройдет любовь, исчезнет радость,—
Он мне язвительно твердит,—
Как запах роз, как ветер, младость
С ланит цветущих отлетит!..


    Литературное значение Ламартина основано главным образом на его первых стихотворных сборниках. Французская критика единогласно признает его одним из величайших поэтов Франции.
Его талант во многих отношениях не уступает В. Гюго, но по своему артистическому темпераменту Ламартин — не глава школы; это отличает его от Гюго и определяет его положение относительно романтизма. Он стоял вне литературных распрей своего времени, не имел литературного самолюбия (его физическая красота и элегантная аристократическая осанка более удовлетворяли его, чем литературный успех) и сам называл себя дилетантом.

ОДИНОЧЕСТВО
Когда на склоне дня, в тени усевшись дуба
И грусти полн, гляжу с высокого холма
На дол, у ног моих простершийся, мне любо
Следить, как все внизу преображает тьма.
Здесь плещется река волною возмущенной
И мчится вдаль, стремясь неведомо куда;
Там стынет озеро, в чьей глади вечно сонной
Мерцает только что взошедшая звезда.
Пока за гребень гор, где мрачный бор теснится,
Еще цепляется зари последний луч,
Владычицы теней восходит колесница,
Уже осеребрив края далеких туч.
Меж тем, с готической срываясь колокольни,
Вечерний благовест по воздуху плывет,
И медным голосам, с звучаньем жизни дольней
Сливающимся в хор, внимает пешеход.
Но хладною душой и чуждой вдохновенью
На это зрелище взирая без конца,
Я по земле влачусь блуждающею тенью:
Ах, жизнетворный диск не греет мертвеца!
С холма на холм вотще перевожу я взоры,
На полдень с севера, с заката на восход.
В свой окоем, включив безмерные просторы,
Я мыслю: «Счастие нигде меня не ждет».
Какое дело мне до этих долов, хижин,
Дворцов, лесов, озер, до этих скал и рек?
Одно лишь существо ушло — и, неподвижен
В бездушной красоте, мир опустел навек!
В конце ли своего пути или в начале
Стоит светило дня, его круговорот
Теперь без радости слежу я и печали:
Что нужды в солнце мне? Что время мне несет?
Что, кроме пустоты, предстало б мне в эфире,
Когда б я мог лететь вослед его лучу?
Мне ничего уже не надо в этом мире,
Я ничего уже от жизни не хочу.
Но, может быть, ступив за грани нашей сферы,
Оставив истлевать в земле мой бренный прах,
Иное солнце — то, о ком я здесь без меры
Мечтаю, — я в иных узрел бы небесах!
Там чистых родников меня пьянила б влага,
Там вновь обрел бы я любви нетленной свет.
И то высокое, единственное благо,
Которому средь нас именованья нет.
Зачем же не могу, подхвачен колесницей
Авроры, мой кумир, вновь встретиться с тобой?
Зачем в изгнании мне суждено томиться?
Что общего еще между землей и мной?
Когда увядший лист слетает на поляну,
Его подъемлет ветр и гонит под уклон;
Я тоже желтый лист, и я давно уж вяну:
Неси ж меня отсель, о бурный аквилон!


    Темой его поэзии, субъективной и отчасти ораторской, стала намеченная уже до него мадам де Сталь «загадочность человеческой судьбы»; её главное содержание — «грустно созерцательное настроение, уединение лесов, беспредельность горизонта, звездное небо, вечность и бесконечность, таящиеся в душе христианина». Шатобриан внес идею христианства в художественную прозу, Ламартин внес глубокое христианское настроение в поэзию; эти черты объединяют двух великих представителей романтизма. Но Шатобриан, поэт страсти и ярких красок, вводит в религию элемент любви и страсти, его христианство полно чувственности и жизнерадостности; Ламартин, в котором вера — дело природного инстинкта и воспитания, воспевает любовь, очищенную и одухотворенную скорбью и близостью надвигающейся или уже наступившей смерти.

    В поэзии Ламартина женщина является посредницей между земной жизнью и высшим, божественным миром; скорбь при мысли об утраченной возлюбленной окрашивается глубокой верой в бессмертие. Сочетание поэтической меланхолии с инстинктивной верой составляет главное обаяние поэзии Ламартина, не отличающейся новизной замысла. Bce дело в непосредственности чувства, которым дышит.


Материал: портал «Альфонс Мари Луи де Ламартин»
« Последнее редактирование: Октябрь 21, 2010, 17:06:19 от Тимофей Перевезенцев » Записан
Страниц: [1]   Вверх
  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by SMF | SMF © 2006-2008, Simple Machines LLC